Битва стрелка Шарпа. Рота стрелка Шарпа

Гордость не позволяла признать, что Шарп прав и что его, Кили, хваленая дворцовая гвардия ни на что не годится. Обернувшись, он посмотрел на своих солдат, исполнявших строевые приемы на заросшем сорняками каменном плацу. Вдалеке, возле башни, грумы выгуливали оседланных лошадей, готовя их к послеполуденным офицерским состязаниям в искусстве верховой езды. Внутри форта, у самых ворот, на гладких каменных плитах отец Сарсфилд рассказывал солдатским детям о катехизисе. Процесс обучения то и дело прерывался смехом; Шарп уже заметил, что священника всюду сопровождает хорошее настроение.

– Только дайте им шанс, – сказал Кили, имея в виду своих солдат, – и они будут драться.

– Уверен, что будут – и проиграют. Чего вы хотите от них? Самоубийства?

– В случае необходимости, – серьезно сказал Кили и, отведя взгляд от занятой неприятелем стороны, взглянул Шарпу в глаза. – В случае необходимости – да.

Шарп посмотрел на порочное, нездоровое молодое лицо:

– Вы безумны, милорд.

Кили не обиделся на обвинение.

– А битву Роланда при Ронсевале вы тоже назвали бы самоубийством безумца? А спартанцы Леонида при Фермопилах – они что, напрасно пожертвовали собой в приступе безумия? А как насчет вашего собственного сэра Ричарда Гренвилла? Он был всего лишь сумасшедшим? Иногда, Шарп, прославить свое имя в веках можно только путем великой жертвы. – Кили указал на далекие холмы. – Там триста тысяч французов, а сколько здесь британцев? Тридцать тысяч? Война проиграна, Шарп. Великое христианское королевство низведено до посредственности из-за какого-то корсиканского выскочки.

Вся слава, весь блеск королевского мира становятся банальностью и безвкусицей. Все отвратительное и вульгарное – республиканизм, демократия, равенство – выползает на свет и утверждает, что может сменить династию великих королей. Мы видим конец истории, Шарп, и начало хаоса, но, возможно – только возможно, – дворцовая гвардия короля Фердинанда опустит занавес за последним актом сияющей славы. – На несколько секунд пьяный Кили показал себя другого, юного и благородного.  – Вот почему мы здесь, Шарп: чтобы делать историю, которую будут рассказывать тогда, когда в памяти народов сотрется само имя Бонапарта.

– Боже правый! – сказал Шарп. – Неудивительно, что ваши парни дезертируют. Я и сам бы дал деру. Если я веду людей в бой, милорд, я предлагаю им кое-что получше, чем сомнительный шанс умереть, сохранив шкуру невредимой. И если бы я хотел убить этих бедолаг, то просто задушил бы их во сне.