Благой порыв

Они одновременно обратили внимание, как трое за соседним столом мучительно пытались по очереди открыть бутылку. Распитие горячительных напитков в пельменном заведении запрещалось, но это официально, а по жизни очень даже практиковалось. Важно было незаметно под носом раздатчицы и кассира прихватить стаканы, потом раскупорить водочку или портвейн, разлить, оглядываясь, улучить момент, когда не было опасности, и опрокинуть в рот. Потом уже приходила смелость.

– Все же знают, что пьют, – сказал Арсений. – Что толку запрещать?

– Э-э, нет, – покачал головой незнакомец.

 – Надо запрещать. Иначе кайфа не будет. А наш народ без кайфа не может.

Он кивнул на соседей, один из которых справился с пробкой и с опаской разливал вино по граненым стаканам.

– Нам запрещают, а мы нарушаем. И те, кто запрещает, прекрасно понимает, что мы нарушим, но запрещает. А мы чихали на эти запреты, потому что все равно нарушим. Игра идет. Понимаете? Чем запреты строже, тем больше изловчаться нужно, чтобы нарушить. Азарт.

– Социалистическое соревнование, – улыбнулся Арсений.

– Оно самое, – согласился незнакомец.

Незнакомец говорил неторопливо, не нарушая самого процесса еды, не мешая этому главному своему занятию, и без эмоций, как о докучных и банальных понятиях.

– Кому запрещают понятно, – из озорства спросил Арсений, – а кто запрещает?

Незнакомец глазами показал на уборщицу, которая нацеленной походкой приближалась к соседнему столику, издали чего-то усмотрев. Но ребятам уже хорошо стало, лицами порозовели мужички и стали отшучиваться от тетки, спрятав бутылку.

Она пригрозила милицией и отошла от стола, пристально посмотрев на Арсения и его соседа. Сметливому глазу показались они подозрительными.

– От нее и до самого верха, – ответил незнакомец. – Ведь только и слышим – «Не положено».

– А вы не боитесь, что я могу? …

– Милый ты мой, хлопец, – засмеялся он, показав сплошные железные зубы, – я стукачей за версту вижу.

Он через стол протянул руку.

– Касьяныч.

Арсений поспешно ответил на рукопожатие и назвался.

Со временем они стали большими друзьями. Частенько уходили от компании, которая шумела в доме Касьяныча, садились на крыльце и подолгу беседовали о том, о сем, но все про жизнь, не понимая, почему ее нельзя наладить толково.

– Слушаю вас, – сказал как-то Касьяныч, – и все думаю, что же с вами будет. Я молодым со своими двумя классами верил, что построим коммунизм. Потом этого коммунизма нахлебался в зоне.