Охотовед

– Скажешь! Посидишь с крысами в погребе – все скажешь! А мы с отца и матери спросим: и за машину, и за лося, и за бегемота! Ха-ха-ха! – Ермила ногой ударил Лешу в живот, а согнувшегося – кулаком по спине, – все скажешь, щенок!

Они избили мальчишку и полуживого затащили в темный подвал, где замкнули в кладовке с картошкой.

– Ну, что будем делать? – собрал совет Ермила, потирая ушибленные костяшки кулаков.

– А ничего делать не будем. Посидит до полуночи, оклемается. Мы лицо ему не попортили. Скажет, чей он – поедем к родителям, предъявим счет, – Дрот смотрел в сторону, говорил тихо и уверенно.

– Как же он, гаденыш, нас выследил? Это надо узнать в первую очередь, – Ермила тоже задумался, потом, опомнившись, позвал жену, – Надя, принеси-ка нам бутыль. И закусить. Мы думать будем.

Жена принесла пятилитровый графин самогона, закуску и молча ушла в дом. Мужчины разлили сивуху по стаканам, молча стукнулись краями, выпили и, кряхтя, принялись закусывать. Тем временем Надя осторожно прошла в подвал, отомкнула замок кладовки и вошла к Алексею.

Тот, согнувшись, сидел в углу и заплаканными глазами неотрывно следил за женщиной.

– Пошли. Только тихо. И не говори, пожалуйста, никому, что я тебя выпустила. Они меня тогда убьют. Хорошо?

– Хорошо, – прошептал Леша и пошел за Надей. Она подвела его к окну в торце подвала, открыла фрамугу, помогла Алексею пролезть в окно и шепнула:

– Сразу лезь через забор на улицу и убегай. Убегай домой и забудь сюда дорогу, мальчик!

Леша вылез в окошко, пригнувшись и прислушиваясь, прошел по цветнику, быстро перелез через довольно высокий забор и через полчаса уже был дома.

Родители были еще на работе во вторую смену. Ему, как обычно, предстояло подоить козу, накормить кроликов и двух свиней. Управившись и чувствуя нестерпимую боль в спине и груди, он умылся, расстелил кровать и, только забравшись под одеяло, заплакав, прошептал:

– Вот только брат из армии придет. Пусть только скорее придет…

Уроки Леша делал за час-полтора.

Четверок почти не было – одни пятерки по всем предметам, кроме рисования, пения и трудов. Родители не могли понять, почему по трудам четверка. А он знал… Вместо уроков труда, которые обычно были последними, он, быстро «слиняв» из школы, прибегал домой, переодевался и через час уже был в Бобовках. Все чаще и чаще стал прихватывать отцовское ружье, а ведь в сентябре ему исполнилось только тринадцать лет. Редкие веснушки, приносившие столько огорчений, почти исчезли.