Тоска

Поэтому и погрузился в бездонные водовороты внутреннего бытия, хотя внутренняя чернь без особых усилий догадалась бы, что животный инстинкт возобладал надо мной, и его проявление никак не связано с душой.

Напротив, я стараюсь излечить эту свою душу самым примитивным, старомодным образом, совсем как греческие философы – телом. Я зарылся в дерьмо, и других затаскиваю в эту помойку, только чтобы мне стало легче. Ищу свое давно потерянное стадо.

Она не думала о последствиях, и это, наверное, лучшая часть измены.

Я предоставил ей роль гостя, чтобы она угостилась тенью моей тьмы, создав иллюзию, что она может и что ей есть куда убежать.

В этой дымке я хозяин. Утешаю себя и ее, несчастную. А с этой целью стоит лишь изменить настроение, на мгновение, хотя потом погружаешься еще глубже. Потому что обломки на дне этого моря тоски колеблются под налетом страсти, сдвигаются с места, и нам кажется, что и в них, и на них все еще теплится жизнь, живут духи прошлого, виднеются миражи далеких берегов.

Ногти вонзались в кожу моих плеч, и нечестивость беспрепятственно высвобождалась, проникая в биение пульса, в сухожилия, в каждый кровеносный сосуд.

Я прижимал ее голову, стискивал ладонями ее скулы, пытался обуздать ее, а она вырывалась в какой-то безумной радости.

Я с наслаждением смотрел на нее.

Она ответила на мои ожидания. Такой я ее и представлял. Моей. Целиком в моих руках.

Мы вновь и вновь сближались, подстегивая страсть на давно не менявшемся постельном белье брачного ложа холостяка.

Конца тому не было видно. Но мы и не хотели его. Тянулось все это дольше, чем можно было предположить.

Она надевала белье в лучах солнечного света, пробивавшихся сквозь жалюзи, и, кроме небольших неровностей на бедрах и шрама на животе, ничто не говорило о том, что она рожала. Она была ухожена, и если бы люди могли судить о пережитом по внешнему виду, то решили бы, что она в жизни благоденствовала. Она улыбалась, и взгляд ее говорил: «Я рада, что мы, наконец, вместе».

«Надолго ли?» – подумал я.

Двери моего дома, отделяющие нас от того, что будет, могут стать для нас роковыми. Если она раскается, если увидит глаза детей и обвинит себя.

На ее груди сиял драгоценный камень, словно знак пробуждения, отрезвления.

4.

Мне казалось, что и вчера, и в предыдущие дни и годы она всегда была моей. И все-таки я воспринял интимные касания и поцелуи как пену, которая исчезнет этим же полднем в новых волнах, которые немилосердно обрушатся на ее совесть.