Варенье из падалицы

Самолеты прекрасны своими формами, совершенней которых не найти в технической эстетике ХХ века. Формами, соединившими могучую силу зверя со стремительной легкостью птиц и рыб. Чем дальше, тем больше рыбьего: реактивный «Ту-104» похож на летучую рыбу, сверхзвуковой «Ту-144» – на ската…

Они прекрасны, потому что законы среды при таких скоростях почти не оставляют выбора и вплотную приближаются к всеобщему Закону – тому же, который диктует законы красоты. (Легенда о художнике, который не слышал ни про аэродинамику, ни про конструкторское дело и строил в 20-е годы в Москве «машину для полета», исходя из чисто эстетических принципов – из своего понимания полета и красоты.

Бедняга умер от голода, не то от испанки, а друзья вытащили его деревянный шедевр из сарая, запустили – и тот полетел. Нищий гений построил планер.)

Ничего нет прекраснее самолетов.

…Потому особенно страшна их смерть. Мне часто снится один и тот же сон: взлетающий реактивный. Нос его отрывается от земли и задирается вверх – слишком круто, почти перпендикулярно, и мощи ревущих двигателей не хватает, он свечкой замирает на миг, и опрокидывается навзничь, и несется по бетону брюхом вверх, хвостом вперед, в дыму, рассыпаясь на части…

Америка пройдет, как Рим прошел…

Городское небо, нарезанное на осьмушки.

Замечали, что под мотоциклетными шлемами лица делаются жестче?

Сидя в библиотеке, радовал себя мыслью об улице с тихим снегопадом в столбах фонарного света.

Буква «Ф» – самая старомодная в алфавите.

Она кажется родственницей резных боярских кресел.

Корона со слишком высокими зубцами смахивала на шутовской колпак.

За низеньким плетнем толпились гусиные головы – будто оттуда, гогоча, тянулись кукиши.

Когда в Кишинев приехал цирк-шапито и для трюков иллюзиониста Кио принялись рыть подземные ходы, из земли полетели кости: пустырь оказался заброшенным румынским кладбищем.

«Мои сомнения стоят больше, чем ваша вера».

Воздушные гимнасты со своими страховочными тросами делали цирк похожим на театр марионеток.

Сладко пахло разогретым асфальтом.

«Записки сумасшедшего охотника».

«Медный всадник без головы».

«Хождение по мукам за три моря».

У нас писатель Толстой един в трех лицах.

Такой ветрище. Выпорхнувшая из арки двора газета облепила брючину прохожего, и тот проволок ее несколько шагов за собой, точно вцепившуюся в икру грязно-серую собачонку.