На дорожках неведомых

Гвоздь ушел в стену, будто она была не из зрелого елового теса, а из рыхлого снега. Взяв вторую и третью головы, он также свободно прибил их к стене, создав треглавую композицию.

– Во, как надо! Настоящее экибано! Сейчас еще хвост прибью, и крылья ему растопырю якобы он в полете парит, – сказал Илья и, растянув шкуру, вбил ладонью гвоздь, как раз в самый кончик хвоста. – Марфа, дай-ка лучину… Хочу на Емелькину добычу взглянуть, да глаз порадовать таким царским трофеем.

Мать подала Добрыне горящую свечу.

– Ладно, висит, как живой! – сказал Илья, любуясь на свою работу. – Что стоишь, олух? Наливай медовуху, а то у меня уже в горле пересохло!

– Сейчас, сейчас, я все сделаю как надо, – ответил Емеля и вновь забулькал брагой, которая бархатно журча, влилась в глиняные кружки, поднимая пышную медовую пенку.

После третьей кружки богатыри слегка набрались. Сев на лавку за дубовый стол, они услышали скрипку Лафани, и завыли, словно волки в студеную зиму.

– Эй, ты, Емеля! Бери-ка гусли! Жахни по струнам, так чтобы душа развернулась до самого батюшки Урала.

Взяв гусли – самогуды, Емеля сел на кованый сундук под шкурой Горыныча и жалостливо запел, будто потянул кота за хвост.

– Ой, помню, да были времена… Да выходил ты, Добрынюшка Микитович, да на бой! Да как брал Добрыня да червлёный вяз! Ой, да совсем не грузный вяз, а в девяносто пудов вяз тот был! Ой, как бил ты калику да по головушке, а Каликушка – то та стояла да не стрекалась, только кудри жёлты колыхаются! Да выходил казак Илья да Муромец, да говорил казак им таково словцо: – Как вы, глупы богатыри да вы русские! Да почто бьете калику да по головушке? У калики – то надобно вести спрашивать: А не бить яе да по желтым кудрям.

А калика говорит им таково словцо. Уж я шла, калика, по тыим полям, да по тыим лугам, да по широкиим. По тыим лужкам да по зелёным, Да до матушке – да Почай – реке.

Ой, видела я там силушку великую. В три часу волку яе не обскакати. В три часу ясному соколу яе не облетати. Посереди силы великой той сидит Хан да монгольский. Я хватил Турку, да за желты кудри, да пущал я Турку да о сыру землю. Ой, скажи, да мне Хан монгольский: – Много ль вашей силы тут скопилось, да куды та сила да снарядилась?

– Уж бы рад сказать, да не могу стерпеть, Не могу стерпеть, да голова болит, ай, уста мои да запечалились.