Сестры

Ланг шел спиной к подходящим полицейским, согнувшись над стрекочущей косилкой, но вдруг, словно повинуясь какому-то тайному инстинкту, остановился, выключил мотор и обернулся.

Несколько секунд он недоверчиво разглядывал их поверх солнечных очков, и в его цепком взгляде сквозила хитринка. Сервас сразу вспомнил впечатление от портрета на книжной обложке: на него смотрел надменный и скользкий тип. Перед камерой Ланг обнажил в широкой улыбке безупречно белые зубы, но глаза его не улыбались, и их взгляд из-под необычно густых и черных бровей был непроницаем, как тюремная дверь.

Да и сама улыбка – механически приподнятые углы губ – больше походила на гримасу, на скептически-безразличную мину. Точно с таким же выражением Эрик Ланг смотрел и сейчас из-под солнечных очков.

– Там есть звонок, – сухо бросил он.

Ковальский предъявил свое удостоверение, и улыбка сразу исчезла. Ланг провел рукой по своей густой и курчавой темной шевелюре.

– Я полагаю, вы здесь по поводу этого ужасного убийства, – сказал он.

 – Я прочел статью в газете.

– Двойного убийства, – уточнил Ковальский. – Да, мы здесь по этому поводу. Вы не могли бы уделить нам несколько минут?

Писатель сдвинул очки на лоб. На вид Сервас дал бы ему лет тридцать.

– А почему? Потому что это напоминает одну из моих книг?

– Потому, что одна из жертв держала вашу книгу у себя в комнате, а прежде всего потому, что вы писали обеим девушкам очень милые письма, господин Ланг.

Романист осторожно, с недоверием на них посмотрел.

– Разумеется… Очень неприятно оказаться в это замешанным… Мне, так же как и вам, хочется, чтобы расследование скорее закончилось. Как подумаю, что с ними сделали…

Очень неприятно оказаться в это замешанным. Это единственное, что волновало его в истории с Амброй и Алисой.

* * *

Ланг провел их в дом и пригласил в просторную гостиную, освещенную несколькими узкими и высокими окнами, из которых можно было наблюдать за передвижениями гольфистов на площадке; один из них как раз пытался выбраться из песчаного капкана бункера.

Диваны, камин и стены в гостиной были белые. На одной стене висела электрогитара, на другой – черный телевизор с экраном высокого разрешения, с видеомагнитофоном и стереопроигрывателем, куда входили вертушка для виниловых дисков, тюнер и считывающие устройства для CD и кассет.

И ни одной книги. Должно быть, романист держал их у себя в кабинете. Зато здесь стоял рояль с нотами.