Юношеские годы Пушкина

Я сам стараюсь с ними ладить; но что прикажете делать, если они и в карцере не унимаются: портят казенное добро?

– Да, верно, ему не на чем было писать, – сообразил Галич.

– Они, действительно, просили у меня вечор принесть им чернила да бумаги, – доложил Прокофьев.

– А ты небось отказался исполнить его просьбу?

– Не посмел, ваше высокоблагородие…

– Ну, так… А поэту, Василий Васильич, без письменных материалов все равно, что нашему брату без воздуха, – житья нет.

– Говорят-с… Однако писанье писанью тоже рознь.

– Это мы сейчас, если угодно, узнаем, да кстати уясним и казенный ущерб.

Так Пушкин совершенно неожиданно удостоился в карцере визита двух начальников.

– Образцовая стенная живопись! – с безобидной иронией заговорил Чачков, любуясь стеной, испещренной каракулями, во многих местах зачеркнутыми и перечеркнутыми.

– Да, в своем роде иероглифы, – подтвердил Галич и принялся по складам разбирать написанное:

Страшись, о рать иноплеменных!

России двинулись сыны;

Восстал и стар, и млад, летят на дерзновенных,

Сердца их мщеньем возжжены.

Вострепещи, тиран!

Уж близок час паденья!

Ты в каждом ратнике узришь богатыря.

Их цель: иль победить, иль пасть в пылу сраженья

За веру, за Царя.

Молодой профессор окинул надзирателя торжествующим взглядом; потом каким-то особенно добрым, почти нежным тоном спросил Пушкина, переминавшегося тут же с карандашом в руке:

– Это вас, мой друг, вчерашний праздник вдохновил?

– Да, – отвечал Пушкин со смущенной улыбкой.

– Посмотрим, что дальше, – сказал Галич и продолжал разбирать вслух:

В Париже росс! Где факел мщенья?

Поникни, Галлия, главой!

Но что я зрю? Герой с улыбкой примиренья

Грядет с оливой золотой;

Еще военный гром грохочет в отдаленье,

Москва в унынии, как степь в полнощной мгле, —

А он несет врагу не гибель, а спасенье

И благотворный мир земле.

Достойный внук Екатерины!..

На этом стихи обрывались.

– Ну, что вы теперь скажете, Василий Васильич? – спросил Галич. – На что это более похоже: на жалкий пасквиль или на торжественную оду?

Василий Васильевич преклонил голову и развел руками.

– Честь и слава молодому таланту, – согласился он.