Своенравная рабыня

В ответ на мое «беспокойство» он лишь что-то невнятное пробурчал, нахмурился и запрокинул руку себе за голову, да с такой силой это сделал, что я не удержалась и шмякнулась прямиком на него, распластавшись на мужской груди. На меня тут же уставились два черных недовольных глаза. Я попыталась приподняться или хотя бы выпрямиться, но задранная над головой рука мешала оторваться от рассматривающего меня в упор бородатого хама.

– Отпусти, – зашипела я ему прямо в лицо, – двуногая ты обезьяна.

– Что ты сказала?

– Идиот, … – шипела я дальше на языке, которого он, конечно же, не понимал.

Но я так была возмущена, и зла, и чувствовала себя незащищенной, что просто не хватало сил на рациональное поведение.

– Повтори еще раз и так, что бы я тебя понимал, – прошептал он в ответ на мое злобное шипение.

И я заткнулась!

Да, да, заткнулась – иначе и не выразишься. А кто бы не заткнулся на моем месте, когда с тобой говорят спокойно-угрожающим тоном, при этом лицо говорящего в паре-тройке сантиметров от твоего, в глазах непроглядная тьма, а каждая твоя попытка освободиться, пускай и самая крохотная, прерывается еще и не начавшись.

Одна моя рука и так была мне сейчас не помощницей, так ее еще и сжали в районе запястья, обхватив поверх ленты, вторую руку прижали к груди, накрыв мою ладонь своей – я буквально была приклеена к чужому телу.

– Молчишь?

Да, я молчала. Да, мне даже дышать перехотелось – я чувствовала, как вместе с кислородом вдыхаю его дыхание.

И лучше бы меня вывернуло наизнанку, может, тогда бы он, прежде чем меня привязывать к себе, несколько раз бы хорошенько подумал. С другой стороны, если бы я проблевалась прямо ему на лицо, то одной оплеухой, наверное, я бы не отделалась.

Я вздрогнула, когда вспомнила день нашего так называемого знакомства, а он нахмурился и, отпустив мою ладонь, схватил за волосы и резким движением оттянул мою голову назад.

– Ай! – не сказать что больно, но неожиданно это уж точно. – Ты совсем с … – и я снова замолчала.

Впервые я заметила на себе такой взгляд – другой, непривычный. Раньше, если он и смотрел на меня, то всегда с каким-то непроницаемым равнодушием, словно я пыль у него под ногами, или с недовольством, злостью, раздражением. Иногда с долей интереса, как на неведомую зверушку, но чаще всего его взгляд снова становился прежним, и я отмахивалась от своих наблюдений так, будто мне померещилось. Сейчас же мне явно не мерещилось.