Ящик Пандоры

Он опасливо ежится.

Строители, возведшие это здание, явно не обладали избытком архитектурного воображения: бетонные стены, застекленные балконы, линолеум. В холле пусто (дефицит персонала), в дверях никакой охраны. По пути к отцовской комнате Рене не встречает ни души.

На белых дверях в коридоре нет номеров, вместо них имена и фамилии. Он находит табличку «Эмиль Толедано».

Он стучится, не слышит ответа, открывает дверь.

Отец смотрит телевизор, идет документальный фильм о крупных мировых заговорах.

Это один из каналов, беспрерывно показывающих сюжеты о всяческой конспирации, тайнах иллюминатов, масонов, капиталистов, Ордена розы и креста, инопланетян. Эмиль не отрывается от экрана, и Рене приходит к выводу, что отец, всегда сомневавшийся в честности официальной пропаганды, теперь зашел в своей паранойе слишком далеко.

– Папа?

Тот даже не поворачивается на зов.

– Вы кто? Почему вы называете меня папой?

– Это я, папа, твой сын Рене.

Ему снова приходит мысль, что не знать, не помнить, не узнавать может быть отчасти сознательным выбором.

В комнату заглядывает молодой врач, с виду студент.

– Вы его сын, я правильно понимаю? Приятно познакомиться. Им занимаюсь я, – сообщает он Рене с сердечным видом.

Они жмут друг другу руки. Заранее зная ответ, Рене все же не удерживается от вопроса:

– Его болезнь излечима?

– Для нынешней медицины – нет.

– Его состояние может улучшиться?

– Знаете, как работает память? Запоминается то, что связано с эмоциями.

Ваш отец больше не испытывает эмоций, ему ни до чего нет дела. Все для него серо, пресно, размыто. Мир его сознания однообразен, в нем все одинаковое. Отсюда безразличие.

– Кажется, эти передачи про заговоры – исключение.

– Действительно, это, похоже, его увлекает.

– Мой отец преподавал историю.

– Я этого не знал.

– В молодости он вроде бы был хиппи, бунтовал против общества. Его бунт состоял в основном в употреблении марихуаны и в слушании рок-музыки, без всяких уличных боев со спецназом.

– Это любопытно: марихуана ослабляет память.

– Однажды, в день смерти моей матери, он переборщил и «заторчал» гораздо серьезнее обычного. Он бредил, твердил, что угодил в другое измерение. Очутился в зазеркалье. После этого он уже не стал прежним. Видимо, у него в мозгу что-то стряслось, словно скала рухнула. Он перестал узнавать людей. Вышло так, что он как раз собирался на пенсию.