Василиса

И тут я вдруг осознал, что лежу перед Бабой-ягой совершенно без одежды, хоть и лицом вниз, но все равно – голый! У меня еще с детского сада существовал ужасный комплекс стыдливости: больше всего на свете я боялся оказаться перед незнакомыми людьми в обнаженном виде. Мне половину детства кошмары снились: будто стою среди толпы в одной майке, но она короткая и ничего не прикрывает! Я попытался подтянуть к себе простыню, чтобы хоть как-то прикрыть срам, но Яга заметила мои движения и легонько ударила веничком по затылку:

– Лежи смирно, не мешай работать!

От легкого шлепка и слов, произнесенных странным скрипучим тембром, моя стыдливость куда-то ретировалась, а себе я подумал: а ведь действительно, нашел кого стесняться – старушку, которую еще до революции хотели отправить на пенсию, да вот почему-то не успели.

Мысли пришли в порядок, я успокоился и минут двадцать лежал, получая наслаждение от банной процедуры, но когда стало скучновато, начал осматриваться по сторонам. Мы находились уже не в избушке, а в довольно просторной классической русской бане с каменкой, деревянными лавками и дубовыми кадками. Скосив взгляд на Ягу, подумал: и не скажешь, что она старая – вот в таком виде, закутанная в простыню, – прекрасно смотрится, ей больше сорока пяти лет и не дашь! А фигура у нее очень даже ладная, подтянутая, без целлюлита и прочих жировых излишеств. И почему она мне в лесу такой старой и древней показалась?

– Даже думать об этом не моги! – прервала мои размышления Яга.

– А я что? Ни о чем таком еще и не подумал!

– Вот я сразу табе и предупреждаю, потому как когда подумаешь – поздно будет!

– А что тут такого? Мало ли кто о чем думает?

– Слышал, что мысль материальна? Стоит только раз подумать, как твой входной билет тут же и закончится.

А дале разговор короткий: на лопату и в печь!

После таких слов заставить себя не думать о Яге в эротическом плане стало еще сложнее. Насколько проще пришлось главному герою в «Понедельнике», который начинался в субботу, там на его долю выпало более простое испытание: не цыкать зубом, кстати сказать, он и от этого не удержался – цыкнул-таки! А тут поди ж ты, не думай, когда она вот рядом, почти голая, и под простыней наверняка ничего нет! Мне захотелось зарычать от злости на себя, я закрыл глаза, стиснул зубы, но мысль опять вернулась на старую колею: а фигура у нее какая изумительная – хоть скульптуру лепи и в музей выставляй – такие правильные пропорции и изгибы.