Двадцать пять рассказов о призраках

Когда рассудок вернулся с наступлением утра – когда я отоспался после ночного разгула, – я испытал чувство наполовину ужаса, наполовину раскаяния за преступление, в котором я был виновен; но это было, в лучшем случае, слабое и двусмысленное чувство, и душа осталась нетронутой. Я снова погрузился в излишества и вскоре утопил в вине все воспоминания о содеянном.

Тем временем кот медленно приходил в себя.

Правда, глазница потерянного глаза имела устрашающий вид, но кот, казалось, больше не испытывал никакой боли.

Он, как обычно, ходил по дому, но, как и следовало ожидать, убегал в крайнем ужасе при моем приближении. Во мне осталось так много от моего старого сердца, что поначалу меня огорчала эта очевидная неприязнь со стороны существа, которое когда-то так любило меня. Но это чувство вскоре уступило место раздражению. А затем, словно для моего окончательного и бесповоротного свержения, пришел дух извращенности. Этого духа философия не принимает во внимание. И все же я не более уверен в том, что моя душа жива, чем в том, что порочность – это один из первичных импульсов человеческого сердца, одна из неделимых первичных способностей или чувств, которые определяют характер человека. Кто сотни раз не ловил себя на том, что совершает подлый или глупый поступок только по той причине, что знает, что не должен этого делать? Разве у нас нет постоянной склонности, вопреки нашему здравому смыслу, нарушать то, что является Законом, просто потому, что мы понимаем, что это так? Я говорю, что этот дух извращенности сверг меня окончательно. Именно это непостижимое стремление души досаждать самой себе – совершать насилие над своей собственной природой – делать зло только ради зла – побудило меня продолжать и, наконец, завершить травму, которую я нанес безобидному животному. Однажды утром я хладнокровно набросил петлю на его шею и подвесил его на ветке дерева; повесил его со слезами, текущими из моих глаз, и с горьким раскаянием в сердце; повесил его, потому что я знал, что он любил меня, повесил его, потому что знал, что, поступая так, я совершаю грех – смертный грех, который настолько подвергнет опасности мою бессмертную душу, что поставит ее, если такое возможно, даже за пределы досягаемости бесконечной милости самого милосердного и самого ужасного Бога.

Ночью того дня, когда было совершено это жестокое деяние, я был разбужен криком “Пожар!”. Занавески на моей кровати были объяты пламенем. Весь дом был охвачен пламенем.