Запахи чужих домов

Даже не знаю, что, по ее мнению, с ней здесь может случиться; дальше порога она не проходит.

– Ты готова? – спрашивает она Сельму, едва взглянув на меня.

Сегодня она вошла в дом только потому, что за окном минус двадцать.

– Привет, Элис, – говорю я.

– Привет, – бормочет она в ответ, глядя на лужицы тающего снега вокруг ее ботинок.

– Жалко, что ты не застала Лилию, – говорит Сельма, будто Элис есть до этого дело. – Она хотела поговорить с тобой по поводу рыбалки. Может, ты бы могла упросить отца взять ее матросом, а у тебя было бы свободное лето.

– Сельма… – видно, что Элис неловко.

– Летом приедет человек из одного из лучших танцевальных колледжей, – объясняет мне Сельма, – но Элис не может не поехать рыбачить с отцом, поэтому она пропустит смотр.

– Сельма, – говорит Элис, – твоя мама будет волноваться. Ты же ее знаешь; надо идти.

Сельма с невозмутимым видом натягивает синтепоновые штаны, не подозревая, как неловко себя чувствует ее кузина. Я провожу рукой по волосам и замираю, заметив на себе взгляд Элис.

У нее маленькие испуганные глазки, как у птенчика, и я точно знаю, о чем она думает, глядя на меня. Никто из нас никогда не забудет, как бабушка обрезала мне волосы.

«Ю-ху, не видать Элис колледжа», – думаю я, когда она быстро переводит взгляд с меня обратно на пол. По крайней мере, Элис достаточно вежлива, чтобы смутиться. Чего не скажешь о Сельме.

– Не понимаю, почему ты просто не спросишь у папы, – произносит она, с трудом застегивая парку.

 – Или попроси маму поговорить с ним. Что тут сложного?

Прядки волос в пучке Элис начинают выбиваться из-под невидимок, как будто прическа понемногу разваливается с каждым произнесенным Сельмой словом. Мне ужасно хочется подойти к Элис и закрутить ее, как волчок. Интересно, размоталась бы она тогда вся до самых ярко-розовых гетр?

– Ее родители не особо общаются, – бросает Сельма. Теперь она роется в ящике из-под молока, где мы храним шапки и старые шерстяные носки, которые надеваем на руки в несколько слоев.

Это дешевле, чем покупать варежки.

– Твои на самом верху, – показываю я на пару варежек, которые Сельма связала сама. Их трудно не заметить: большие пальцы в два раза больше, чем нужно, и сами рукавицы кислотно-оранжевого цвета.

При всей моей любви к Сельме я раздражаюсь, когда она бывает рассеянной. Мне вдруг почему-то не терпится выставить Элис за дверь, как и ей самой – уйти.