Солнце моё

 – Не то сбежит, ей-ей, сбежит!

– Подать невесту! – буркнуло чудище.

Всё вокруг пришло в движение. Не прошло минуты, вывела морская нечисть из тины русалочку. Худенькая, плечики дрожат, глазки испуганные. Хвост длиннющий, как утренняя тень.

Подвели девицу наперво к чудищу. Поставили на камешек и давай наряжать жемчугами, да узорчатыми плавниками прикрывать милую наготу – краса, да и только! Чудище доволен. А каракатицы всплакнули, напутствуя нас: «Сколько проживёте – всё ваше…»

Зажили мы с русалкой – душа в душу.

Вместе над чудищем посмеиваемся, вместе о родине дальней скорбим – чем не собеседники.

– Откуда ты, милая? – первым делом спросил я её.

– Из Картахены, господин, – ответила дева.

– Соседушка, значит!

Стал я расспрашивать дальше. Как зовут, как в море оказалась. Выяснил: зовут Катрин (странное скандинавское имя). В море подалась по любви – дело обычное. Был жених, рыбачок из Сан-Педро. Был да сплыл. Не вернулся парень с путины. Узнала о том дева, написала отцу с матерью прощальную записочку, и в море искать жениха подалась.

Да только велико оказалось море. Не встретила Катрин своего суженого. Проще иголку в стоге сена сыскать, чем любимого середь морских глубин обнаружить. Осталась дева одинокой, одно слово – русалка.

– Ах, Огюст, Огюст! – нашёптывала дева, глядя мне в глаза. – Открою тебе тайну: моего суженого тоже Огюстом звали. Уж не ты ли он?..»

Время под водой – вещь неопределённая. День, ночь – всё одно. За тинными шепотками да любовными переглядами вовсе забыли мы о времени.

Помню, отец любил повторять русскую поговорку: «Счастливые часов не наблюдают!» Только счастье наше недолгим оказалось. Возвращаюсь как-то домой – нет моей девоньки. Каракатицы поговаривают: объявился Огюст, суженый её, с ним и уплыла…

ДЕРЖИ РУМПЕЛЬ, ПАРЕНЬ!

К вечеру погода стала меняться. Колкий бриз разбудил меня. Я открыл глаза, и тотчас огненный зигзаг молнии озарил небо сверху донизу. Послышался оглушительный раскат грома. Чувство незащищённости объяло меня, заставило замереть и вжаться в лавку.

Наверное, я походил на таракана, застигнутого врасплох включённой на кухне лампочкой. Мой испуг прервал хриплый человеческий голос.

– Эй, челнок, – крикнул огромный матрос с рыжей копной вьющихся до плеч волос, – тебя кличет хозяин.

Матрос возвышался надо кормовой поперечиной, как пепельно-рыжая туча. Его огромные плечи загораживали полнеба. В контражуре лунного света матрос казался гомеровским циклопом.