Жизнь как притча

Пыль столбом! А в окошке ейном наша ласточка сидит, головку опустила, не повернётся. Я кричу водиле, машу рукой, чтоб остановился – куды там! Унёсся быстрее ветра толстозадый. Как подговорили…

Кузьма перевёл дух и уставился вопросительно на Григория. Тот слушал, не шелохнувшись.

– Давно уехала?

– Часа с полтора уж, поди.

– Что молчал?

– Так ведь, – запнулся Кузьма, – откуда ж мне знать-то? Ты вот что мне скажи…

– Погодь! – Григорий нахмурился. С минуту молчал, потом встрепенулся. – Отцу скажешь: нижайше прошу прощения.

Отворяй ворота!

Часть 7

В голосе Григория сказалось столько решительности, что Кузьма, не рассуждая, понёсся к воротам. А Гриша распахнул створки настоятельского гаража, прыгнул за руль УАЗ Патриота, или, как его величали в станице, «Михайловой конки», и с замиранием сердца открыл бардачок. Есть! Документы на машину лежали, как обычно, поверх ОСАГОвских страховок.

В замке зажигания торчал ключ, оставленный отцом Михаилом (чтоб не потерялся).

«Господи, прости меня грешного!» – прошептал Григорий и повернул ключ. УАЗ вздрогнул, выкатился из гаража и, набирая скорость, промчался мимо Кузьмы и через десять секунд скрылся на дальних улицах…

То ли удача сопутствовала нашему герою, то ли Господь «прикрыл» любимца, но случилось чудо. Весь долгий путь до города Ставрополь Гриша гнал батиного «козлика» в галоп, не считаясь ни с какими дорожными ограничениями, промчался, как ветер, мимо трёх несговорчивых постов ДПС и подкатил к вокзалу «без замечаний»! Оставив машину на площади, он поднялся по лестнице на платформу и вбежал в зал ожидания.

В дальнем углу на широкой деревянной лавке сидела Полина. Поджав под себя ноги и опустив голову, она разглядывала стоптанный, давно не крашеный пол.

– Полина… – беззвучно позвал девушку Григорий.

Она будто услышала шелест Гришиных губ, немного встрепенулась, но потом снова, как раненый голубок, нахохлилась и замерла, опустив голову.

– Полина… – Гриша глядел на неё и никак не мог сосредоточиться.

Его взгляд мутили, будто ливневые струи по стеклу, нахлынувшие неожиданно и некстати воспоминания прошлых лет. То он, двадцатипятилетний бродяга, стоит на Дворцовой площади. Искусство Древнего Египта, только что виденное им в Эрмитаже, не помещается в голове, перестраивает работу обоих полушарий, понуждает к гениальности. То он, четырнадцатилетний мальчик, в Крыму спускается с горы и неожиданно выходит на нудистский пляж.