Первый советник короля

На его лице огромными буквами было написано: «Как же меня угораздило?!» – Ждет вызова твоей милости!

– Так пришли его сюда, а сам приляг почивать или прогуляйся, как хочешь.

Лысенко появился сразу же, как только Выговский открыл дверь и сделал приглашающий знак рукою. «Подслушивал, что ли?!» – мелькнула шальная мысль у гетмана, но Хмельницкий быстро прогнал ее.

«Совсем нервным стал, мерещится всякая чертовщина… Уж вернее Вовчура еще поискать! Да, жесток, порою буен, но верный, как собака!»

– Ясновельможному гетману! – уважительно поклонился полковник.

(После назидательной кары, когда Лысенко три дня просидел прикованным к пушке на виду у всего воинства, гетман внял-таки мольбам казаков, велел освободить его и снова назначил командиром полка, строго предупредив, чтобы впредь на поводу у людей покойного Кривоноса не шел и соблюдал дисциплину).

– Входи, входи, Вовчуре! Рад видеть тебя! – дождавшись, пока за генеральным писарем плотно закроется дверь, Богдан указал на скамью у стены: садись, мол.

И сам присел к столу, собираясь с мыслями. Предстоял непростой разговор.

– Ты звал меня – я пришел, батьку! Чтобы услышать волю твою.

– То не воля… – поморщился Хмельницкий. Ему было неловко, и от этого гетман испытывал раздражение. Прославленный герой, повелитель над десятками тысяч бесстрашных воинов, а смущается, как глупый мальчишка! – Скорее просьба.

Брови Вовчура на какое-то мгновение изумленно взметнулись. Но полковник быстро овладел собой, приняв прежний бесстрастный вид.

– Просьба пана гетмана все равно что приказ. Говори, батьку, а я уж постараюсь исполнить!

– Тебе ведомо, как жестоко оскорбил меня негодяй Чаплинский, – осторожно начал Богдан, подбирая слова. – Хутор мой, доставшийся от покойного родителя, разорил, сына засек канчуками[4 - Нагайки (польск.).]…

– То всему войску и православному люду ведомо, пане гетмане! – нахмурившись, воскликнул Лысенко. – Велишь разыскать этого песьего сына и на твой суд привезти? Аль на месте шкуру с него содрать?

– Нет! То есть да… Тьфу, с мысли сбил! Ты дослушай сперва, не перебивай.

– Прости, батьку. Более не встряну.

– Ну, словом… – Хмельницкий смущенно понизил голос, будто опасался, что кто-то может подслушать их беседу. – Речь идет о женщине. О той пани Елене, с которой я жил… Она была дорога мне. Очень дорога! – Переведя дух, гетман продолжил: – Чаплинский, этот выродок и злодей, силой увез ее, хоть она рыдала, умоляла оставить ее в покое.