Последний рейс «Фултона»

Тихон встал на колени, наклонился к узкой щели между рассохшихся досок.

– Сережка, ты? Чего шастаешь? Часовой увидит – с нами окажешься…

– Не увидит, тут кусты вплотную… Вас расстрелять хотят. Своими ушами слышал…

– Не знаешь, что в городе? – спросил Резов.

– Алумов хвастал – весь город у них в руках. Только врет, вроде бы со Всполья пушки бьют…

– Слышали, товарищи? – обернулся Иван Алексеевич к рабочим. – Если вокзалы у наших – помощь придет…

Шаги часового приблизились – Сережка затих. Потом шепнул в щель:

– Ждите! Ночью попробую дверь открыть… – И бесшумно отполз от вагона.

И опять в тюрьме на колесах тишина, прерываемая только вздохами. Помощь городу придет, но останутся ли они в живых – вот, наверное, о чем думал каждый.

Часовой насвистывал «Семеновну», а в вагоне унылое молчание. Никто всерьез не надеялся на парнишку, один Тихон радовался, говорил Ивану Алексеевичу:

– Молодец Серега! Недаром я его целый год на наши рельсы перетаскивал…

Снова молчали, прислушиваясь, как возле вагона вышагивает часовой.

И вдруг рядом крики, выстрелы, топот сапог. Пытался Тихон в щель высмотреть, что там делается, но ничего не увидел. Не Сережка ли попался?

В вагоне душно, нестерпимо хочется пить. И чудится – где-то журчит, булькает вода. Первым не вытерпел Степан Коркин, кулачищем застучал в дверь:

– Караульщик! Принеси ведро воды. Подохнем раньше времени – некого будет к стенке ставить.

Грянул выстрел. Пуля расщепила доску, сорвала со Степана фуражку.

– Чего гоношишься? – зашипел кто-то на механика.

 – Все пить хотим, да терпим.

– Не терпишь ты, а со страху по тихой умираешь, – озлился Коркин, подобрал с пола простреленную фуражку. – Ну, контрик, совсем новую вещь испортил.

И снова тянутся тягостные минуты.

В полдень, когда железную крышу напалило и в вагоне сделалось как в парилке, подошел отряд. Скрипя ржавыми роликами, дверь отъехала в сторону. Офицер-золотопогонник заглянул в вагон, насмешливо сказал:

– Прошу выгружаться, господа!..

Арестованных построили в колонну, повели через двор мастерских.

Тихону показалось – за штабелем шпал мелькнула синяя рубашка Сережки Колпина.

Впереди, рядом с офицером, вышагивал пристав Зеленцов, с которого Тихон после Февральской революции сдирал погоны. Теперь они опять красовались на его толстых плечах, обтянутых накрахмаленным кителем. Ha голове – фуражка с белым верхом, рука в белой перчатке – на расстегнутой кобуре.

Колонну вывели на Заволжскую набережную.