Последняя седмица. Откровения позднего агностика

– Лукавство ума и оригинальный способ выражаться – отличительная черта нравов русских, – выдал очередную цитату из литературной классики Гога, не отрываясь от любимого занятия, чем окончательно сразил ехидного оппонента.

После такой тирады охотников и дальше подтрунивать над Гогой уже не оставалось. Но при этом нас не покидало ощущение, что он что-то скрывает. Наверняка это был тот случай, когда с полным основанием можно сказать: чужая душа – потемки. Казалось, он постоянно испытывает то ли угрызения совести перед нами, то ли комплекс вины и некой этнической неполноценности.

Он редко встревал в разговор, не лез со своими комментариями, не пытался кому-нибудь что-нибудь доказать. Тем не менее, несмотря на хромоту и обрюзгший живот, в нем чувствовалась былая стать и импозантность, с какой настоящие грузины умеют подать себя в приличном обществе. Сегодня он был особенно грустен, и в его огромных черных глазах отражалась вся печаль грузинского Закавказья.

***

А дело было так.

Утром он вышел в коридор, чтобы вскипятить чаю, и забыл там на общем столе кипятильник, с которым не расставался все годы постылой чужбины. Само собой, для него он был не только вещью, необходимой в походной жизни, но и своего рода талисманом, памятью о семье и доме в районе Гудауты, где наливались мандарины и зрел виноград. Гога долго не мог успокоиться и взять себя в руки. Он понуро сидел на своей кровати и повторял:

– Только отошел на минуту, да? Прихожу – нету.

Кто взял?

Мне стало жаль бедного аристократа из Гудауты, я сочувствовал ему всей душой и пытался развлечь рассказами о своих поездках по Абхазии, Верхней Сванетии, Кодорскому ущелью, когда там шли бои между грузинской армией и сепаратистами. Но всякое упоминание о войне еще больше повергало Гогу в транс, он оставался безутешным даже тогда, когда Лиля принесла ему капельницу.

Одетая в новый облегающий халатик из полупрозрачной ткани цвета индиго, сквозь которую проступали кружевные трусики и бретельки лифчика балконет с передней застежкой, она прошла мимо нас с Евгением, подрагивая филейными частями пышных ягодиц.

Она всегда так входила к нам – загадочно улыбаясь и глядя куда-то поверх голов своими нахальными, синими, как бескрайнее лазурное небо, глазами вавилонской блудницы.

Для нас, пленников монашеского быта, смотреть на эти вызывающие движения женской плоти было сущим удовольствием и пыткой одновременно.