Пуля-дура. Поднять на штыки Берлин!

Он прошел в свою спальню и достал из запертого на ключ шкафа поясной портрет прусского короля Фридриха, вставленный в рамку черного дуба. Великий пруссак однажды прислал этот портрет государыне-матушке, та посмотрела, поморщилась и приказала убрать, да так, чтобы больше на глаза не попадался. Великий князь успел перехватить портрет, который гофмаршал уже готовился запихнуть в сырую кладовую, и приказал отвезти к себе во дворец. Там он спрятал портрет в потайной шкаф в своей спальне, и когда был уверен, что никто ему не помешает, доставал и любовался им.

Вот и сейчас он, улыбаясь, сдернул со стены портрет императрицы и торжественно водрузил на его место портрет Фридриха. Потом он снова бросился к потайному шкафу и вытащил оттуда кургузый голштинский кафтанчик, неловко напялил его, без камердинера это всегда получалось плохо, но нельзя камердинеру доверять в таком важном деле, вдруг да проболтается, ведь тогда неприятностей не оберешься.

Трепеща от восторга, он вытянулся во фрунт перед портретом и отдал честь прусскому королю, преданно глядя в глаза ехидному Старому Фрицу.

Ах, это было истинное счастье – приобщиться к отблеску славы Фридриха! Еще бы анненскую ленту надеть, так нельзя, государыня – цесаревич скривился, словно лимон надкусил, – не позволяет.

Но вдруг цесаревич подскочил, словно ужаленный. Раздался тихий шорох и скрежет задвижки – кто-то посмел войти в его святая святых, да еще в самый неподходящий момент. Петра Федоровича прошиб холодный пот. Нет, он не думал, что там может оказаться злобный покуситель, кто посмеет поднять руку на наследника престола?! Однако ж неведомый гость застал великого князя в неподходящий момент, если бы стало известно о его тайных забавах, это весьма повредило бы цесаревичу.

– Кто там?! – вскрикнул, скорее даже взвизгнул он.

Невысокая фигура, с головой закутанная в черную пелерину, выступила вперед. Цесаревич лихорадочно облизнул пересохшие губы и уже собрался было крикнуть часовых, однако таинственный пришелец сдернул капюшон с головы, и Петр Федорович узнал свою сердечную подругу графиню Елизавету Воронцову.

Он тихонько вздохнул, схватившись за сердце:

– Лизанька, дружочек, как же ты меня напугала! Ну нельзя, нельзя так…

Грубоватое, изрытое оспинами лицо, на которое ложились дрожащие тени канделябра, казалось ему исполненным неземной прелести, глаза лучились сиянием. Это была высокая, стройная особа, хотя излишняя худоба несколько портила ее фигуру.