Пуля-дура. Поднять на штыки Берлин!

 – Она потеснее прижалась к великому князю, так, что он полностью ощутил теплоту ее тела. – Ты для моего сердца все, утешать и веселить тебя – мое наивысшее блаженство и предназначение. Ах, если бы не корона, которая неизбежно похитит тебя, друг сердечный.

Ее волнующаяся грудь коснулась груди Петра Федоровича, и он уже не мог совладать с собой. Сдавленный хрип вырвался у него из горла, он схватил графиню за плечи и резким движение нагнул вперед. Путаясь в завязках, спустил тесные панталоны и толкнул графиню лицом на узорчатый столик.

Далее скромность повелевает нам удалиться, хотя отнюдь не все были столь скромны. Один зритель происходившего таки имелся, однако он в том не признался бы и на дыбе.

Раскрасневшийся великий князь поддерживал едва не падавшую от изнеможения графиню, бормоча:

– Ты всех прекрасней, ты и только ты… Ты умеешь приводить меня в восторг чарами своей любви, и неужели я должен отказаться от тебя теперь, когда получил право наслаждаться всем, что есть прекрасного в этом мире? Неужели мне нельзя будет иметь награду за все мои хлопоты и заботы о государстве? Нет, нет, пусть говорят что угодно, но ты останешься со мной! Тайно? Нет, явно! Я повелитель, я император, мне дозволено все.

Я изгоню эту ядовитую ехидну, именующую себя моей женой. Разве дед мой не волен был короновать, кого похочет?! Так я и могу даровать корону всякой, кто будет со мною в моих трудах на благо королевства Прусского.

И опять звериное рычание вырвалось из его груди. В глазах Воронцовой блеснул хищный огонь, однако, лишь графиня повернулась к великому князю, он тут же пригас.

Она медленно высвободилась из объятий Петра Федоровича и гибким движением опустилась перед ним на колени, прошептав:

– Ты мой господин и повелитель, делай со мной, что хочешь!

Впрочем, делать начала именно она, и то, что делала Лизанька Воронцова, вознесло великого князя к новым вершинам блаженства. Однако намеренный свидетель сей вакхической сцены остался совершенно спокоен и холоден, в голове еще словно щелкали костяшки счетов, отмечая дебет и кредит, предстоящие расходы и прибытки.

Второй свидетель, одобрительно смотревший из своей дубовой рамы, тоже предпочел промолчать, хотя вряд ли увиденное ему понравилось, у короля Фридриха были весьма своеобразные вкусы.

Когда все закончилось, Воронцова поднялась и подошла к шкафу, в котором стояли бутылки, налила большой бокал старого венгерского и протянула его Петру Федоровичу.