Так не бывает, или Хрен знат

Хотелось урвать, как минимум, ещё двенадцать часов.

«Может, годочков полста? – спросила моя совесть. – Ну ты, братец, и жлоб!»

Я долго ворочался, прикидывал так и эдак и честно ответил себе, что нет, не хочу. Какое же это детство, если в душе ты старик? – Эрзац, недоразумение! Вот если бы всё забыть? А с другой стороны, для чего же тогда я жил?

Ладно, время рассудит. Меньше спишь – дольше живёшь.

– Гля! – удивилась бабушка, увидев меня на пороге. – Проснулся ни свет ни заря! Ещё ночь на дворе, чи ты на ведро?

В детстве Серёга закрывал меня в тёмном шкафу и рассказывал разные ужасы.

С тех пор я боюсь темноты. Бабушка это знает и всегда выставляет на ночь ведро, которое называют «поганым».

– Стишок хочу повторить, – брякаю от балды.

И это почти правда.

– Ну, сейчас я водички поставлю.

Она и сегодня помоет мне шею тёплой водой. Я могу помыться и сам, под умывальником, но не буду этого делать. Пусть все идёт, как идёт. Зря я, что ли, уроки учил? Мне важней выяснить главное – настоящий этот мир или нет? Что это за время, в котором мы сейчас существуем? А самое главное – куда подевался я? Ну, я… это точно такой же мальчишка, но немного другой.

У него не болит память о будущем.

– Бабушка!

– Аю? – ласково спрашивает она.

Я чуть не спросил: «Почему ты не чувствуешь, что меня подменили?» Но вовремя спохватился:

– Бабушка, а какая она, душа?

В этом вопросе всё: помнит ли она свою прежнюю жизнь, нравится ли ей новый памятник из белого мрамора, правда ли, что на Пасху умершие навещают свои дома?

Для неё это, кажется, перегруз.

Бабушка садится на стул, складывает руки на фартуке.

– Душа… это, внучек, котомка, в которую люди собирают любовь. У кого-то она большая, у кого-то не очень, у кого-то вообще одна видимость. Чем больше собрал, тем легче идти.

– А почему тогда душа часто болит?

Бабушка глядит на меня внимательно и серьёзно.

– Есть, значит, чему болеть. Бывает такая боль, которая лечит.

Я хочу ещё что-то спросить, но ей уже не до меня.

В кастрюле закипела вода.

– Ох, светает уже, а я тут с тобой калякаю языком! Сбегай, внучок, ставни открой да выпусти курей из сажка.

К возвращению деда я сидел с помытой шеей и пил кипячёное молоко. Его покупал я. Точнее, не совсем я, а тот, кто ещё вчера завтракал за этим столом. Такое вот раздвоение личности. Один, оседлав тросточку, шкандыбает за пенсией, а в это же самое время другой его экземпляр идёт в магазин.