Ирина Винер: Я – никто. Автобиография легендарного тренера

«Вы же не любите, когда ругают», – сказала однажды им я и услышала: «Ругайте, кричите на нас. Пожалуйста, мы готовы».

Перед Олимпиадой в Рио-де-Жанейро я очень жестко разговаривала с тренерами, серьезно с ними конфликтовала. Программу Риты Мамун они начали упрощать. Подстраховывались, хотели, чтоб делала она только то, за что судьи баллы засчитают. А то, что связано с красотой, с образом, их не особенно волновало. Каждый день бочку катила, чтобы поняли: трусом быть нельзя. Страх – самое плохое. Чувство, которое не дает преодолеть себя.

Страх – это когда поджала хвост. Должна была распушить, а поджала. Вышла, но боялась.

– Три труса! Тренер – трус, хореограф – трус, гимнастка – трус, – говорила я. – С тремя трусами можно на Олимпиаду пробиться? Можно Олимпиаду выиграть?

– Ой, Ирина Александровна, для Риты это слишком сложно, а если получаться не будет, а если уронит предмет?

– Пошли вон! Думаете, мне не страшно?

2

Есть такие стихи:

Словом можно убить, словом можно спасти,

Словом можно полки за собой повести.

Словом можно продать, и предать, и купить,

Слово можно в разящий свинец перелить[1 - В. С. Шефнер, стихотворение «Слова».].

Иногда я переливаю свои слова в свинец и этим свинцом своих воспитанниц расстреливаю.

Моя первая олимпийская чемпионка Юлия Барсукова на вопрос: «А Ирина Александровна на вас кричит?» – ответила: «Да, кричит. Если выпросишь».

Одна за сутки на килограмм поправилась. Захожу в ее комнату – банка «Нутеллы» пустая стоит.

Банку она взяла и сожрала. Говорю: «Бери билет, освобождай территорию. Твое место на дискотеке!»

Я не люблю слез и знаю, что слезы человека унижают, расслабляют, выбивают из колеи. Очень трудно вернуться к исходному состоянию, если ты расплакалась, разрыдалась, тем более разыстерилась. Слезы допустимы только на пьедестале, когда поднимается флаг и звучит гимн. В остальных случаях это признак слабости.

Маргарита Мамун:

На тренировке перед первым моим чемпионатом Европы я не могла сделать ленту.

С девяти утра работала. Мяч, обруч и булавы – нормально, четвертый вид – лента – никак не идет. Там, ближе к концу упражнения, был бросок, который требовал большой силы, а меня в лучшем случае хватало только до середины. Но не буду же говорить, что устала. Отвернусь, слезинку пущу и снова пытаюсь сделать.

Ирина Александровна понимала, что кошмар, что восемь вечера уже, но стояла на своем: «Или делаешь, или на чемпионат не едешь».