Незваные…

На зоне Серж водил дружбу, точнее, был в одной семье с неким Ш?ршей, тульским бандитом, имевшим солидный срок за серию разбойных нападений и одно убийство. Ш?рша отличался от других интеллектом, эрудицией и задатками аристократического воспитания. Кроме того, имел за плечами 2 курса экономического института. А Ш?ршей прозвали за манеру двигаться, ходить – «шуршать», внезапно и незаметно появляться там, где его никто не ждал, и привычку использовать слово «шуршать» вместо «идти»: «Эй, шурши сюда, базар есть…».

Так вот этот Шурша переписывался с одним институтским приятелем с использованием якобы лично придуманной ещё в школе тайнописи – не то чтобы цензуру позлить, а скорее для сокрытия некоторых крамольных высказываний в адрес действующего в стране строя или установленных в колонии порядков.

Шурша, очень сблизившись с Сержем, передал ему свой алфавит и несколько простых правил «правописания и грамматики», когда пришёл срок «откидываться с зоны».

В переписке друг с другом на протяжении трёх лет, пока Серж досиживал свой «восьмерик», шифр очень помогал, когда передавалась информация «сомнительного» содержания. Надо отметить, что цензоры на ППЧ не очень обращали внимание на вкрапленные в письма непонятные словечки или куски предложений, а то и целые абзацы, относя их к дефектам почерка и манере переписки, изобилующей латинскими изречениями, пословицами и цитатами. Надо сказать, друзья очень преуспели в искусстве камуфляжа запретных фрагментов своих манускриптов.

После «отсидки» Сергей Полеха навестил Шуршу, который проживал в Туле. Тот не стал скрывать, что серьёзно болен: какая-то онкология с метастазами в мозг уже давно включила роковой таймер, и по прогнозам врачей оставалось совсем ничего…

Серж несколько месяцев не покидал семью больного друга: пожилую мать, в молодости знатную особу дворянского происхождения, молоденькую племянницу, студентку пединститута, и девяностапятилетнюю бабушку, ещё довольно бодрую и не собирающуюся покидать этот мир.

Будучи детдомовцем, Сергей родственников не имел. Ни к кому за свои 34 года, из которых 8 провёл в колонии, привязаться особенно не успел. Ни квартиры, ни семьи, ни мало-мальски постоянной подруги не было. Детдомовских друзей раскидала по миру жизнь. И потому так случилось, что единственными близкими людьми стали Шурша и его немногочисленная родня.