Третья сторона медали

Или… Или новый, чудесный мир, построенный на совершенно иных принципах… Именно поэтому мы все так обескуражены и нас одолевает эта прокра… пракро… Черт возьми! Это самое дурацкое чувство, когда все остальное вытесняется мощным потоком ощущения тщетности бытия…

Кто-то с суперадминскими правами просто перезаписал нас, пропатчив, пофиксив, убрав фатальные ошибки… И даже кое-что изменил в системных настройках…

Кто написал «Портрет Дориана Грея», помните? Конечно. Замечательно…

А до 2012 года?

Почему-то какая-то фантомная память все время зудит и пытается меня убедить, что это был Чарльз Диккенс…

Почему-то всем кажется, что число двенадцать – счастливое.

12 месяцев, 12 часов на циферблате, 12 колен Израилевых. Даже китайцы, далекие от всяких предрассудков, и те не обошли его стороной. Такое чувство, что когда-то, давным-давно, у нас было по шесть пальцев.

Но я право, отвлекся.

Самое простое, что приходит мне сейчас в голову – взять, да разделить себя пополам.

2. Линолеум, мать вашу! или Большая половина

Когда жизнь тебя разрывает на части,

Приходится делиться.

Амеба

Едва я закончил первую главу, напряженность экзистенциального поля сил мироздания существенно возросла. Не критично, но вполне достаточно для очередного попадалова на деньги…

Эх вы, неучи! Деревенщина!

Ну кто ж так делает?!

Самый лучший способ заставить замолчать творческого человека – свалить ему на голову пару миллионов долларов.

Это известно всем… Вот тогда он точно погрязнет в проблемах совершенно иного характера…

Дядя Гриша Перельман не даст соврать.

Вернемся, однако, к раннему детству…

Как-то так вышло, что практически поголовно представители взрослой части человечества его не помнят. Ну разве только единичные события…

И это не удивительно. В раннем возрасте достаточно часто сбиваются настройки и происходят разрывы непрерывности.

Тогда ребенок начинает пугать всех окружающих тем, что на полном серьезе описывает каких-то монстров, двери в Нарнию и летающих над проспектом невидимых покойничков.

Первый (и практически единственный) разрыв непрерывности, который я помню, произошел со мной вполне прозаично, во время утренней трапезы, когда я, находясь дома в совершенном одиночестве (а было мне тогда лет восемь или десять) вкушал заботливо оставленные мне моей мамой сырники со сметаной.