Маленький мудрец

Между тем труп упаковали в мешок с наглухо застегивающейся молнией и на носилках внесли в микроавтобус. Рядом пристроили носилки с Мироновым, который начал приходить в себя. Врачи и полицейские как-то разместились в салоне, и машина островного МЧС отчалила от маяка. Пора было отправляться и нам: тете Маале, Валерию и мне.

Тут выяснилось, что Валерий остается. Он будет наблюдать за приборами, пока не приедет сменщик Миронова. Ему должны позвонить из Таллинна и проинструктировать по телефону. Дело в том, что там, в гидрографии работает его одноклассник…

– Валерий, – спросил я, – а в правительстве нет твоих одноклассников?

– Есть, – признался Валерий.

 – Заместитель министра культуры.

– Прямо не класс, а пушкинский лицей!

– Что ж, – пожал плечами мой друг. – Мы, островитяне, ребята энергичные. Всем известно, что материковые эстонцы произошли от скандинавов, а островные – от тюрков. Так что наша кровь горячей.

– От каких еще тюрков?

– От сибирских. Коми и марийцы, например – наши родственники.

Вот так. Однако вы езжайте. Уже и до утра недалеко. А меня завтра отвезут в пансионат.

Мы с тетей Маале сели в «Форд» и отправились восвояси. Я взглянул в боковое зеркало. Лунная дорожка и ритмичные сполохи маяка провожали нас тихим салютом.

Хотелось тихо радоваться жизни. Я и радовался бы, видит Бог, если бы меня привели на маяк не столь ужасные обстоятельства.

Но приключения этой ночи не закончились для меня. Едва я вошел в комнату, как отворилась дверь и в проеме показалась Ева.

Она бросилась мне на шею и стала осыпать меня поцелуями. Лицо ее было соленым от слез, я осушал его губами. От чего же она плакала? От счастья? От неведомого мне несчастья? Вместо того чтобы выяснить это, я, как настоящий негодяй, принялся развязывать пояс на ее халате. Под халатом, как я и догадывался, не было никакой рубашки. Под халатом была сама Ева, такая горячая и такая желанная. Руки мои заскользили по восхитительному телу и доскользили наконец до полной, упругой груди, губы прильнули к напрягшемуся соску. Вскоре и моя одежда (с ее помощью, с ее помощью!) оказалась на полу…

Тут я, как мудрая Шехерезада, «прекращаю дозволенные речи», потому что дальнейшее не подлежит никакой огласке, если человек не хочет потерять себя. А я этого не хочу. Я засыпал рядом с ней, обессиленный и счастливый.

Последним проблеском отплывающего от меня сознания была почему-то знаменитая строчка Фета: «Стояла ночь, луной был полон сад».