Таинственный пассажир

Узнал размер жениного долга, в течение недели с грехом пополам собрал нужную сумму, возвратил деньги через жену «любезному» господину Штрумме, а сам стал хлопотать о возвращении на родину. Откровенно скажу, боялся я за жену, боялся, чтобы по неопытности не попала она в какую-нибудь грязную историю… И сердце у меня действительно в то время стало пошаливать, видимо, волнения и неприятности даром не прошли.

– Больше ничего, никаких подробностей вам жена не сообщила?

– Нет… О чем же еще?.

. Она видела, что вся эта история меня потрясла, и уверяла – искренне и горячо, – что рассказала все, абсолютно все, не забыв, не утаив ни одного слова. Сама она тоже сильно переживала, так как поняла, что наделала много глупостей. Ей даже стали мерещиться всякие страхи, опасности, и она торопила меня поскорее уехать из Берлина. И только тогда, когда мы возвратились в Москву, Тася начала успокаиваться, будто почувствовала себя в безопасности. Да и я, признаться, вздохнул с облегчением.

И Дымов и Уваров очень внимательно слушали инженер-майора Барабихина.

– Вы никому не сообщили о случившемся? – спросил Сергей Сергеевич.

– Нет. Никому. Смалодушничал, – признался Барабихин. – Жена просила, умоляла никому ничего не говорить. Кроме того, она ждала ребенка, и я опасался…

– Так, так… – протянул Сергей Сергеевич. – Скажите, Иван Васильевич, забирая вещи в долг, ваша жена давала расписки?

– Да. Но, когда она уплатила свой долг, Штрумме вернул ей все ее расписки, и я собственноручно их уничтожил.

Сергей Сергеевич молча кивнул головой. Он не хотел огорчать инженер-майора замечанием о том, что любой документ, в том числе и расписки, можно сфотографировать, в случае особой заинтересованности в них. Он еще сам не знал точно, являлась ли вся только что рассказанная история кознями врага, и поэтому не торопился делать выводы.

Иван Васильевич Барабихин внимательно посмотрел на посуровевшие лица чекистов и, ощущая невольно возникшую отчужденность, попытался улыбнуться.

– Вот, собственно, и все, что я хотел рассказать вам, товарищ Дымов. Уже больше четырех лет как мы вернулись. Всю эту историю я считал давно прошедшей, забытой, но вчера в машине вы мне задали вопрос о 1948 годе, о Берлине, и мне снова стало как-то не по себе. Почти всю ночь я думал, вспоминал и наконец решил обо всем рассказать вам.