Непорочная пустота. Соскальзывая в небытие

Возможно, из-за руки – этой самонадеянной руки на своем плече, почему-то вызвавшей омерзение. Руки, которая лапала его сестру, руки, которую Дафна никогда бы к себе не подпустила, если бы выросла такой, какой должна была вырасти.

За этим ударом стояли двадцать с лишним лет чувства вины. Таннер всего-то и должен был, как его просили, не спускать с нее глаз в тот день, вместо того чтобы поддаться на уговоры жившего через два дома соседа и пойти к нему играть в приставку от Nintendo. Сначала он колебался, но логика мальчишки была убедительна.

«Она на качелях сидит. Качаться она и сама умеет. Ничего с ней там не случится».

Наполовину свернувшийся в позе эмбриона, наполовину обмякший Вал таращился на него с пола, озадаченный, и обиженный, и разочарованный.

– Вы же… должны помогать людям, – выдохнул он.

Верно. Он должен был это делать. И всегда делал. Даже когда люди по глупости сами навлекали на себя беду. Забирались туда, куда не стоило, или отмахивались от мыслей о надежном снаряжении, или делали все правильно до тех пор, пока им в голову не взбредала та дурацкая идея, из-за которой они и влипали в передрягу.

Все это не имело значения. Ты находил их, когда они терялись, извлекал их из ловушек, когда они туда попадали. Ты накладывал им шины и перевязывал их раны, поил их и согревал, и держал свое осуждение при себе, эвакуируя их с горы или из каньона. Спасение – значит, спасение. Верно, черт подери, он должен был помогать людям.

– Прости, – сказал Таннер. – Мне очень жаль.

Он протянул руку, чтобы помочь Валу подняться, и снова ощутил его – то самое омерзение, причину которого не мог уловить. Всего лишь пальцы и ладонь – у Вала они были такие же, как у самого Таннера. Однако от чего-то в этом прикосновении у него внутри все переворачивалось.

Ему случалось дотрагиваться до мертвецов – когда поиски приводили к погибшим и спасение оборачивалось вывозом трупа, – и они были совсем другими.

Их руки становились из одушевленной материи материей бездушной. Энергия прекращала свой поток, когда рвалась доставляющая ее пуповина. Что звучало суеверно с точки зрения тех, кто этого никогда не ощущал.

С Валом ситуация была очень похожая, только хуже. Это было прикосновение не смерти и даже не разложения, а чего-то большего, чего-то, казавшегося чуждым самой жизни, желавшего разрушать и поглощать, потому что такова была его природа.