Я написал книгу

– Чего молчишь?

Это, оказывается вопрос лейтенанта ко мне, а я, признаться, задумался, в интеллигентские игры стал играть: кто виноват, и что делать?

– 

Here I stand and face the rain

I know that nothing's gonna be the same again

I fear for what tomorrow brings, – почему-то прошипел я песню, которую написал Pal Vaaktaar в бытность A-ha образца 1985 года.

«Вот стою под дождем

Знаю, что ничего не будет таким снова.

Боюсь, что принесет завтра» (перевод).

Подошел с какими-то бумагами прыщавый сержант и замахнулся на меня.

Я не отшатнулся, чему, признаться, удивился. Инстинкт должен был сработать, а я – дернуться. То ли все чувства мои притупились, то ли на эту ночь вся моя любовь к ближним человекам кончилась. У меня возникло желание ударить этого сержанта, причем так ударить, чтоб ему было больно. И не просто больно, а больно бы сделалось на всю оставшуюся жизнь. Вот какая во мне кровожадность разыгралась, и его спасло только то, что я опять увидел в щель приоткрытой двери блеклую девицу. Она не хотела попадать мне на глаза, но явно мной интересовалась.

– Стало быть, книжки пишешь? – спросил, вдруг, лейтенант.

– Писака, – скривился в оскале сержант. – Бумагомарака.

Вот к такому повороту я был явно не готов. Хотя весь хмель из меня выбился, но подходящих слов для ответа я не нашел.

– Э, – сказал я и шмыгнул опухшим носом.

– Предатель, – снова проговорил сержант. – Изменник и враг народа. И в армии, наверно, не служил.

– Служил, – ответил я. – Один год, десять месяцев и двадцать три дня. 49 смоленская ракетная дивизия. Передвижная авторемонтная мастерская. Должность – генерал.

Сержант и лейтенант переглянулись между собой. Видимо, они-то как раз в армии и не были. Служба в органах тогда давала такую привилегию. Потом они посмотрели за дверь, где маялась превратившаяся в ухо девица. Та тоже, вероятно, в армии не была.

– Что же ты тогда до такого скатился? – лейтенант хотел чувствовать себя мудрым наставником.

– И присягу давал, а сам! – возмутился сержант.

– Я давал Присягу другому государству, – я попытался пожать плечами, но это причинило мне боль. – Советскому Союзу. Больше никому присягать не намерен.

– Коммунист, – отчего-то заволновался сержант. – Сталинский выкормыш. Из-за таких и были репрессии.

Можно было улыбнуться, да губы не повиновались. Да и, в общем-то, не до смеха.