Свобода выбора фатальна

Начиналось умопомрачительно – помнишь?

– Боже мой, конечно, все помню…

Во время ночного пира он, несмотря на внутреннее напряжение ни словом, ни намеком не обмолвился о ресторанном инциденте, о сцеплении фактов ударов кулаками по окну и ресторанного шантажа. Он был сосредоточен на своих опасениях, немногословен, но все равно не мог оторвать глаз от нее, обнаженной и естественной в своей наготе, от её восторженных, немного пьяных от вина или от любви очей. Он без видимой причины часто снимал и надевал свои очки, разумеется, без очков видел ее не совсем четко.

Без очков, немного не в фокусе, она виделась ему даже более возбуждающей, сексапильной, дико-чувственной. И оттого его угрюмость и тревога то ли от красного доброго вина, то ли от вида столь же нежной, сколь и чувственной женщины, улетучивались, как пар, как дыхание. В первый раз, наверное, в жизни он был так неразговорчив с фантастической, обожаемой женщиной, что сидела напротив него. Но и в молчании, вынужденных односложных тостах была своя ночная прелесть: он мог мало или ничего не говорить, зато смотрел на нее, нет, после первых двух бокалов вина просто пожирал ее глазами. Как она его безумно влекла и притягивала, если бы кто знал. Страстные блестящие зеленые глаза, матовый лоб женщины-мыслителя, распущенные волосы до плеч, до кончиков грудей, чудная, блуждающая магическая улыбка, журчащий голос из мягко очерченных уст с белоснежными зубами, – все это таило в себе гармонию, притяжение, призыв, чувственную негу… А он, чудак, чего-то боится, что их подслушивают, что за ними подглядывают – плевать на подслушивающих и подглядывающих… Все равно они видят не то, что он… Подглядывайте, подслушивайте, плевать… Он ее любит, и она его любит… Разве это недостаточно для простого человеческого счастья? Тонкая талия, пропорциональные бёдра не девочки, а женщины, и к тому же роскошный упругий бюст, созданный для поцелуев – разве это не счастье лицезреть всё это во время трапезы перед новыми поцелуями сиесты в ночи? В этом свидании, на которое она пришла голой и раскованной, забыв про все условности, назло и наперекор всему, было нечто запредельное… У Брагина кружилась голова и отлетало прочь испорченное в вагоне-ресторане настроение, тревога, печаль улетучивались, на душе гремели победные литавры… Как им не греметь, если у его прелестницы напротив такие стоячие, удивительной формы грушевидные груди, словно не подчиняющиеся закону всемирного тяготения.