Герцогиня в бегах. Право на эшафот

А может, потому, что убежать отсюда не получилось бы: помост подпирала толпа жаждущих интересного зрелища.

По ступеням я поднималась с улыбкой, высоко подняв голову и продолжая крутить в руках розу – она ничуть не увяла и радовала нежностью лепестков и ароматом.

Палач уже стоял на помосте, держа или, скорее, держась за огромнейший топор, на лезвии которого играли солнечные блики. Топор был острым, а руки ката бугрились мышцами. Эстефания права, умру я быстро. Но это почему-то больше не радовало.

Меня подвели к плахе. Лица людей смазывались в одно пятно. В желудке предательски забурчало. А еще я поняла, что хочу одновременно пить и в туалет. Но это от страха. Скоро я уже ничего хотеть не буду. Наверное, мой ангел-хранитель отвернулся от меня насовсем, а с ним ушла и моя удачливость.

Вместо них по ступеням поднимался толстенький улыбчивый священник. Точно, меня же должны напутствовать в жизнь вечную на глазах у публики. Представление пройдет по всем правилам.

– Добрый день, дочь моя, – приветствовал меня священник.

Подъем дался ему нелегко, и голос разрывался тяжелым дыханием, но священник торопился разделаться со своими обязанностями и не дал себе ни минуты отдыха.

– Разве может быть хорошим день, когда собираются казнить невиновного человека? И вы этому потворствуете, святой отец.

– Не упорствуй в отрицании, дочь моя, – он поморщился, – иначе привезут артефакт Истины, и твоя смерть будет не такой легкой, как от руки достопочтенного королевского палача.

Память услужливо подсказала, что артефакт Истины определяет степень виновности и наказывает в зависимости от нее. Смерть, которую он приносит обманувшим, не только очень мучительна, но агония продолжается долго, иногда несколько дней. Понятно, почему Эстефания выбрала плаху: как ни крути, она подлила королю смертельное зелье. Но я-то ничего не подливала, значит, невиновна и проверку пройду. Ангел-хранитель наконец-то вспомнил обо мне и выдал подсказку.

– Я требую проверки на артефакте Истины, святой отец, – повторила громко, усилив голос магией, и засияла, заставив священника зажмуриться.

Но иначе к моим словам не отнеслись бы серьезно. А так я в своем праве. Праве Сиятельной.

Толпа загудела, обсуждая свалившееся на нее дополнительное представление. Священник же скорчил такую несчастную гримасу, словно я обидела не только его, но и всю церковь в его лице.