Гимназистка. Под тенью белой лисы

 – Рысьиной тебя признал тотем основателя, что касается Седых… Могу я войти или так и будем разговаривать на пороге, делая нашу беседу достоянием любого желающего?

– Входите, Фаина Алексеевна.

Я посторонилась, и княгиня прошла мимо, предоставляя мне возможность закрыть за ней дверь. Уселась она на стул с таким видом, словно тот стоял в тронном зале. Поскольку стул был единственным, наверняка она рассчитывала, что я останусь стоять и приму ее выговор со склоненной головой. Но я устроилась на кровати, которая хоть и жесткая, а все же помягче цельнодеревянного стула.

– И стоило оно того? – мягко спросила княгиня. – Лишиться всего, что имеешь, ради призрачного шанса.

– У меня ничего не было, – напомнила я. – Раз уж вы отказываете мне в фамилии Седых, то и на их имущество я претендовать не могу, не так ли?

На всякий случай я поставила полог тишины, но, похоже, в этот раз наш разговор не был интересен никому, кроме нас двоих: попыток подслушать не наблюдалось.

– А ведь я могу доставить тебе массу неприятностей, – улыбнулась она, почти мурлыча.

Но и я могла, в свою очередь, доставить неприятности Рысьиным.

– Я это сделала не по своему желанию, а по вашему, – напомнила я.

Княгиня подавилась теми аргументами, что собиралась приводить дальше, и прошипела в ответ:

– Что за ерунду ты несешь?

Но, несмотря на сказанное, она весьма споро построила свою защиту от прослушивания: ведь моей она не видела и опасалась, что рысьинские секреты узнает посторонний.

– Видите ли, Фаина Алексеевна, если сесть и спокойно подумать, почему вообще после применения заклинания, выдернувшего из тела душу, удалось притянуть хоть кого-то, приходишь к неутешительным выводам: для этого оно должно быть произнесено в присутствии тех из клана, кто сможет быстро переправить тело, оставшееся без души, к целителям. А значит, напали на нас Рысьины и они же убили Ольгу Станиславовну. Вы рассчитывали, что испуганный человек, которому не на кого и не на что будет опереться, согласится на все ваши условия.

Намекала я на снятые в квартире отпечатки пальцев, но княгиня о том вряд ли могла знать. Впрочем, на нее и без того было жалко смотреть: высокомерие с нее слетело, а вот груз прожитых лет, напротив, проявился на лице.