Рельсы под луной

Он не шелохнулся, лежал и жег нас взглядом – опираясь на локоть, можно даже сказать, в непринужденной позе римского патриция: хладнокровен был, сволочь… И вот таким он мне впечатался в память на всю оставшуюся жизнь…

Потом спросил спокойно:

– А мандат какой-нибудь покажете? С подписью, печатью и разными такими штуками? Вдруг вы воры-разбойнички и пришли по мой клад?

Лиханов ему ответил:

– Не дури уж, Семен, смешно… Будто ты меня в лицо не знаешь распрекрасно…

Бармин – выдержка! – сказал не то что спокойно, а даже с ухмылочкой:

– Кто тебя знает, Феденька… Вдруг ты, как говорят ваши комиссары, морально разложился и переродился? Связался с татями? Золотишко и не таких ломало…

Федя пустил его по матери – а он лежал и ухмылялся.

Пора было кончать этот балаган, и я распорядился:

– Вставайте, гражданин Бармин, и одевайтесь. И не вздумайте что-нибудь выкинуть. Доставить вас живым или мертвым – особой разницы нет.

И нет у меня приказа брать вас непременно живым…

Вся его одежда располагалась тут же, на стуле, – конечно, Олесин успел ее уже перетряхнуть, не обнаружив более никакого оружия.

Бармин медленно так встал, выпрямился во весь рост. Сказал с издевочкой:

– Совести у вас нет, мужики, – с красивой бабы сдергивать. Уж подождали бы…

– Так оно надежнее, – это Лиханов. – Больно уж ты, Семен, везучий…

Бармин отозвался спокойно:

– Так это ж сапоги пропьешь запросто, а везучесть – вот те хрен…

Я прикрикнул командирским голосом:

– Хватит лясы точить! Одевайтесь, Бармин!

Он посмотрел на меня, ухмыльнулся и сказал:

– Сию минуточку…

И, как стоял, упал у кровати на четвереньки.

Потом уже, раздумывая, и не раз, мне казалось, что все уложилось в какие-то секунды. Быть может. Скорее всего. Но точно время не оценить, потому что мы форменным образом остолбенели. Вокруг Бармина словно бы задрожал раскаленный воздух (словно над костром), как-то он расплылся, замерцал, что ли, что-то темное вокруг него сгустилось – и не было там уже человека, а стояла здоровенная зверюга, не понять, волк или собака, с теленка прямо-таки, шерсть словно бы бурая, уши торчком, глаза горят. А уж клычищи…

Зверюга стояла и скалилась на нас. А мы остолбенели. Форменным образом. Как статуи. По полу стукнуло – у Лиханова пальцы разжались, наган вывалился.