Бражник

Они все отдалились от меня постепенно, даже не прерывая дружбы. Это было очень бережное убийство. Я, вроде как, и сейчас могу к ним зайти – они просто сделали все возможное, чтобы мне не захотелось.

Они. Так обычно говорят о гостях с других планет. Удивительно, как далеко можно уехать под горку нищеты и убожества.

Со мной остался только Лаврентий. Он со мной, а я с ним.

Когда мы с ним ссорились, я начинал перечислять способы выселения меня из квартиры. Он на меня из-за этого смотрел, как на врага народа, как будто я предатель последний.

Как будто мы женаты, и я сказал, что на развод подаю.

Дело в том, что мы с Лаврентием – существа одного и того же вида. Не только как прямоходящие млекопитающие. Да-да, Лаврентий прилично портил мне жизнь и я его, если честно, ненавидел, но у нас с ним много общего. Не в смысле привычек и мировоззрения: мы с ним много пережили, из общего у нас воспоминания и опыт. У нас с ним одна история на двоих. Мы оба знали, как дошли до своего настоящего, и жили в молчаливой солидарности.

Лаврентий когда-то назвал наш образ жизни контркультурой. Я назвал Лаврентия идиотом.

Я не люблю этот термин – контркультура. Как будто отрицание феномена пытаются вписать в сам феномен. Только плюс на минус не даёт плюс, как в математике, происходит скорее взаимоуничтожение. Если что-то идет против культуры, значит, культуры в нем и нет. Не контркультура, а бескультурье поганое.

На следующий день после того, как я познакомил Лавра с нашей очаровательной соседкой снизу, которая, в свою очередь, познакомилась с нашей водой, он сказал мне:

– Какие нервные люди, оказывается, под нами живут.

В тот момент он сидел у окна. На стуле с разломанной спинкой, навалившись на подоконник своим объемным телом и высунувшись в форточку по плечи. Неторопливо тянул самокрутку с настолько дешевой дрянью, что лучше б курил чай из пакетика.

– Ты вообще о будущем не думаешь! – возмутился я в ответ.

Меня все еще одолевали половые нервозы.

Половые – в смысле, те, что из-за течи в полу.

Я нигде не мог усидеть спокойно, постоянно ходил по квартире туда-сюда. По вздувшемуся от воды линолеуму в коридоре, по потемневшим деревяшкам пола на кухне. По стоптанному ковру в своей конуре.

Мне казалось, что времени осталось в обрез. Что потом случится – не знал, но знал, что случится что-то ужасное. Что-то вроде огненного дождя или мирового финансового кризиса.

Поэтому флегматичность Лаврентия меня особенно доставала.