Никто не уйдет живым

Она не представляла, как будет чувствовать себя к тому времени, как взойдет солнце, и хватит ли у нее духу вымыться. Она отказывалась жить еще один день без душа, и тепло воды принесло небольшое утешение, которого она жаждала.

Стефани опасалась глядеть на уходившую наверх лестницу, пока шла по коридору второго этажа к ванной, но постоянно напоминала себе, что теперь у нее другая комната в другой части дома, отчаянно выжимая столько успокоения из этого жалкого нового факта, сколько могла.

У нее кружилась голова, и она до сих пор не поела.

В комнате ее ждали чипсы, шоколадка «Дабл Декер» и пластиковая коробка с сэндвичами из супермаркета, купленная за полцены, потому что срок хранения истекал сегодня. Она купила их, прежде чем поехать домой на автобусе, не в силах вытерпеть грязную кухню и готовку в микроволновке.

«Домой? Не думай так об этом месте. Это не твой дом».

Когда одна из ее коллег в торговом центре сказала: «Слава богу, уже почти пятница», – а потом перечислила планы на выходные, состоявшие почти полностью из слов «дом, парень, друзья, дом, парень, друзья», каждое слово вызывало у Стефани уколы зависти столь же сильной, как и тоска у нее в груди.

Ей пришлось зарыться в рюкзак в поисках бутылки с водой, которая была ей не нужна, чтобы две другие девушки не заметили слез, навернувшихся на глаза.

Дом. У нее не было даже подобия дома, и это, в свою очередь, напомнило ей о мачехе в тот последний день: бледное и морщинистое лицо, поджатые губы, трясущаяся челюсть и мелькающие ресницы, красная, а потом бледная от потери самообладания, глаза, темные от ярости, за которой следуют крики, и тряска, и пощечины.

С тех пор, как умер отец, такое Стефани видела слишком часто; безумие, способное продолжаться всю ночь.

Она вспомнила Рождество. Вэл кричала на нее через дверь три часа без передышки, пока не сел голос. Стефани забаррикадировала дверь кроватью, чтобы не впускать маньячку. Но мачеха сбежала вниз по лестнице и порезала сушившуюся одежду падчерицы ножом для овощей, а потом сломала пополам ее диски.

Затем Вэл перебила все тарелки и стаканы в кухне, пока ее злоба не перешла во всхлипывания.

Стефани невольно вернулась к самому яркому воспоминанию подростковых лет: как отец взял мачеху за плечи и потребовал рассказать, что она сделала с морской свинкой Стефани. На следующий день он увез тринадцатилетнюю дочку в Долиш, где им постоянно хотелось плакать, что они порой и делали, прижавшись друг к другу головами.

«Дом».