Мне отмщение, и Аз воздам

Потому, что «все кушать хочут».

– Слава Богу… то есть, Вам, конечно, Майор.

С выражением облегчения на лице Застройщик откинулся в кресле.

– Вы видите на моём лице чувство удовлетворения, пусть и неглубокого?

Майор пригляделся к чувству – и увидел его, хоть и действительно неглубоким.

– Почему же я не вижу его на Вашем лице? Неужели – рецидивы советского воспитания? В виде остаточной совести? Так сказать, атавизмы тоталитарного прошлого?

Майор и хотел бы принять шутку – да не смог. Хотя в обращении с Застройщиком это настоятельно рекомендовалось.

И не кем-то: самой жизнью. Но Майор смог вывести на лицо лишь некое подобие кислой улыбки. Даже полноценно кислой не получилось. По части упрёков «от лица демократии» Застройщик был прав. И шуткой его слова были отчасти: принципиальный во всём, Застройщик и шутил принципиально. Несмотря на абсолютную беспринципность.

Майор действительно не был сторонником «радикальных методов коррекции асоциального поведения индивидуума». (Столь тактично он определял то, что другие «в лоб» называли «крайними мерами»).

Но теоретическое неприятие «служебного радикализма» не могло и не должно было мешать делу. И, существуя лишь на уровне оценочных суждений, оно и не мешало ему. Так, что обвинения в святости Майору не грозили. Потому, что такое обвинение – сродни приказу о неполном служебном соответствии. С перспективами на увольнение «за совершение проступка, порочащего звание сотрудника милиции».

Нет, Майор был настоящим милиционером.

То есть – милиционером «практикующим». И, как настоящий и «практикующий», он не мог чураться нормальных методов оперативной работы, в простонародье некорректно именуемых шантажом, фальсификацией доказательств, запугиванием и физическим воздействием. Пусть и не свято, но он «исповедовал» этот традиционный набор оперативного работника. В конце концов, он выполнял важную и благородную задачу: обнаруживал и изобличал преступников. А что до методов… Так за это спрос не с него: с жизни.

Но, вот – эксцессы… К эксцессам он не стремился.

В силу двух причин. Первая: это не соответствовало его эстетическим воззрениям. Как ни странно, в милиции тоже водятся эстеты. Правда – исключительно как вымирающий вид и живое ископаемое. Майор был человеком деликатным. Можно даже сказать – ранимым. В глубине души. Очень глубоко. Это, конечно, мешало работе – но ничего поделать с собой он не мог. Хотя и пытался. Практически ежедневно. При «содействии» «добровольцев».