Психопаты. Достоверный рассказ о людях без жалости, без совести, без раскаяния

В местной тюрьме Майк прошел детоксикацию и программу психологического и фармакологического лечения – когнитивно-поведенческой психотерапии для наркоманов плюс медикаменты для снятия абстинентного синдрома. Их дозу постепенно снижали, пока он совсем не перестал их принимать. Майк не собирался возвращаться к прежней жизни, ведь он обещал жене и родным. Он собирался досидеть срок, выйти на волю, опять пойти на стройку и завести детей. Белый заборчик. Ему не обязательно было говорить эти слова; и так было ясно, что это был предел его желаний.

Майк испытывал эмоциональную привязанность к родным, жене, даже к некоторым другим заключенным. Он преподавал им основы арифметики и английский язык и получал поощрения за хорошее поведение. У него не было ни одного нарушения распорядка, случая употребления наркотиков или драки. Майк не связывался с проблемными заключенными. Сначала его отправили в тюрьму усиленного режима, но через год перевели на общий. Он считался неопасным и образцовым заключенным.

– Как же вы оказались здесь, на строгом режиме? – спросил я.

– Из-за молодежи, – пояснил он. – Они [тюремные психологи] сказали, что мне хорошо было бы продолжать терапию, чтобы опять не начал вести себя плохо, и что, раз я отказался от наркотиков, мой пример был бы полезен для молодежи, потому что наркотики никого до добра не доводят. Этим я и занимаюсь. Рассказываю, каким образом дошел до такой жизни и как все могло бы быть гораздо лучше.

Майк получил 11 баллов по шкале психопатии.

Это очень низкий балл для заключенного в тюрьме строгого режима, намного ниже среднего – 22. Майк больше не попадет в тюрьму, подумал я; он научился на собственных ошибках.

Майк предложил мне проинтервьюировать своего сокамерника Боба. Боб был полон сил и энтузиазма и готов на все. Любопытный тип. Во время нашей беседы мне еле-еле удавалось вставить слово. Только я задавал ему вопрос, как он тут же заваливал меня историями минут на пятнадцать. Это было первое интервью, когда я смеялся в голос.

Я не уверен, что человек в моем положении мог позволить себе хохотать во время клинического интервью, но я просто расслабился, сам подначивал его и говорил, что он настоящий комик. И, честно признаться, истории, в которые он попадал, были, прямо скажем, очень смешные.

Поскольку моя роль не была враждебной по отношению к заключенным, они обычно были очень открытыми и откровенными в наших интервью. Все, что они мне рассказывали, оставалось между нами.