Тайна Запада. Атлантида – Европа

Мог ли так говорить египтянин, хотя бы и Саисского века? Во всяком случае, удивительно, что так говорит Платон. Кажется, и мы, со всеми нашими бесконечно-большими историческими знаниями, со всей нашей исторической критикой, глубже не заглядывали в душу Египта и Греции, в их вечной противоположности.

В самом деле, чудная и страшная способность забвения, как бы исторического беспамятства, обморока, – не одна ли из главных сил и слабостей греческого гения? Прошлого не любят, как бы не верят в него, спешат забыть, сделать историю мифом, слишком жгущий огонь ее – благоуханным облаком дыма; только настоящим живут, как дети, звери и боги.

Райская свежесть их и, увы, быстрота увядания – не отсюда ли? Знают, что память – смертная тяжесть: помнить – значит страдать, умирать; жить – забывать.

Греки живут – забывают; египтяне помнят и все-таки живут; смертную тяжесть памяти несут, как легкое бремя; любят прошлое, потому что любят вечное; знают, что помнить – значит не только страдать, умирать, но и воскрешать, а забывать – не только жить самому, но и убивать других.

Этою бесстрашною памятью египтяне сильнее и благочестивее греков.

Видеть все это со стороны, через две тысячи лет исторического опыта, нам теперь легко; но какой нужен был Платону острый взгляд на себя, какое смирение истории, чтобы так увидеть Грецию; и какой нужен был суд над собой, какая, уже в нашем смысле, «историческая критика», чтоб это понять и сказать.

XVII

Где же грекам помнить войну с атлантами, если и Троянской войны не помнят, как следует.

Шлиманн, а не Гомер, открыл нам историческую Трою, Микены, Тиринф. Если бы не раскопки Эванса, мы все еще не знали бы, что Греция – только бледная тень Миносского Крита.

Крит и Атлантида провалились для греков в одну и ту же черную дыру беспамятства, Лету забвения.

XVIII

Чтобы это увидеть, Платону мало было исторического гения; нужно было и какое-то знание, которого, может быть, у нас уже нет.

Кажется, он вообще недоговаривает; больше знает, чем говорит, меньше говорит, чем думает и чувствует; что-то скрывает – приподымает край завесы, чтобы тотчас вновь опустить. Это, впрочем, и понятно: миф – покров мистерии. Мифом скрывает Платон Атлантиду – святую и страшную тайну истории.

XIX

«Нет, я не умолчу об этом, – отвечает Саисский жрец Солону, когда тот просит его сообщить ему историю допотопных Афин.