Красота и уродство. Беседы об искусстве и реальности

Это стихи о «раненом военном хирурге»:

Раненый военный хирург внедряет сталь,

Допрашивая поврежденную ткань;

Под окровавленными руками мы чувствуем

Острое сострадание искусства целителя,

Которое разгадает тайную карту лихорадки.

Наше единственное здоровье – болезнь,

Если мы будем послушны умирающей сиделке,

Чья постоянная забота – не угождать,

А напоминать о нашем, и об Адамовом проклятье

И что недуг, чтобы нас покинуть, должен дойти до предела.

Вся земля – наш госпиталь

На содержании банкрота миллионера

Где, если все обойдется, нам предстоит

Умереть от абсолютной отеческой заботы,

Которая нас не оставит, но настигнет везде.

Холодок поднимает от ступней к коленям.

Жар поет в проводах ума.

Чтобы согреться, я должен окоченеть

И дрожать в ледяных кострах Чистилища

Чье пламя – розы и дым – шиповник.

Каплющая кровь – наше единственное питье,

Кровавая плоть – наша единственная снедь:

При этом нам нравится думать

Что мы нормальная, реальная плоть и кровь —

И вновь, несмотря на все, мы называем

эту Пятницу благой [4 - Good Friday, Благая (добрая, хорошая) Пятница – в православной традиции она именуется Великой Пятницей.

].

Это четвертая часть того же «Ист Кокера». Она написана регулярными пятистишиями, в острой метафорической манере любимых Элиотом поэтов-метафизиков XVII века. Она создает удивительный образ Страстей Христовых: Спаситель на Кресте – раненый военный хирург, рассекающий скальпелем больное человеческое сердце.

Хирург Элиота – распятый Христос Великой Пятницы. Но каждый раз, перечитывая эти стихи, я не могу не думать о владыке Антонии. Не только потому, что перекличка с фактами его биографии слишком очевидна: медик, хирург по светскому образованию (нечто от хирурга в нем навсегда осталось, и это чувствовал каждый, встречая его бесконечно сочувствующие глаза), участник Сопротивления. Но связь глубже: в его слове, в его жизни мы слышим то же исцеляющее человека и безжалостное к себе страдание и «искусство сострадания», разгадывающее тайную карту нашей болезни и немощи.

Т. С.Элиот (позволю себе такое предположение) узнал бы во владыке Антонии героя, к которому стремилась его поэзия и которого он находил в древних преданиях о святых (в Фоме Бекете, в Юлиании Норвичской, словами которой кончаются «Четыре квартета»), но, вероятно, не встречал в жизни.