Тим

Родители меня ведь гнали прочь из дома – чтобы не убить или не сожрать против воли. А я уперся, как осёл. Тогда отец помог мне установить соседскую железную дверь. Я даже привел родителям того пьяного Бродягу…

Я люблю их. А они меня. И любовь эта не изменится никогда, во что бы не превратились мои родители. Они могут потерять человеческий облик, но никогда не перестанут быть Родителями.

…За железной дверью заскреблись.

Я бросил взгляд на окно – темно, одиннадцатый час.

Поколебался, выключил свет в комнате, встал у двери.

Помявшись, вынул пробку из глазка и посмотрел.

В коридоре было темно, но откуда-то сбоку сочился слабый желтый свет – кажется, настольная лампа в гостиной горела. Черная тень качалась в коридоре, бродила туда-сюда.

Зрение приспособилось к темноте, и я увидел мамин фартук, халат… Но лица не было – было лишь что-то черное, склизкое, шевелящееся множеством крохотных щупалец. Ни глаз, ни носа – только пасть до ушей, полная тускло отсвечивающих зубов.

Чудовище в одежде матери слонялось по коридору, и я кожей чувствовал его тяжелый взор на мою дверь.

Оно хрипело, бормотало что-то под нос, потом резко наклонилось и принялось расхаживать на четырех конечностях.

Внезапно откуда-то сбоку выдвинулось что-то черное, закрыв свет, и мне показалось, что я увидел чернильный глаз, полный голода и жажды…

Я отпрянул, заткнул пробкой глазок.

Наверное, они каждую ночь ходят здесь, под дверью, чувствуя живую плоть за ней. И с каждой ночью все меньше контролируют себя.

Я лег, заткнул уши берушами, закрылся одеялом с головой. Чудилось, что сейчас кто-то сорвет с меня одеяло, вцепится когтями и зубами…

Но никто не пришел.

Утром, когда взошло солнце, родители встретили меня на кухне. Они казались одновременно оживленными и больными. Щеки у обоих розовели, кожа разгладилась, они будто помолодели на десять лет. Но глаза горели лихорадочным блеском, а в улыбках таилось что-то хищное.

Я покосился в сторону спальни – дверь была заперта. Отец молча протянул мне ремень – мой ремень…

Родители впервые не делали вид, что едят вместе со мной.

Просто сидели и смотрели на меня. Я молча ел. Потом пошел в свою комнату, поднял рюкзак и продел руки в лямки. Тяжеленький… Но это терпимо.

Я не знал, что сказать. Сейчас я навсегда уйду, надо бы речь толкнуть… Родители тоже молчали. Я вышел в прихожую, оглянулся.

– Папа, мама, – вырвалось у меня, и голос сорвался.

Мама не выдержала, рванулась ко мне, но отец удержал ее.