Зеркальное прикосновение. Врач, который чувствует вашу боль

Я потихоньку наклонился к учебнику, потерся о страницу носом и правой щекой. Затвердевшие черные чернила рельефно выступали под шаловливыми пальцами в предписанных местах – ранний соблазн против тирании линий.

Водя пальцем, я отслеживал тени невидимых образов, воспринимая их как живые существа, хотя они оставались загадочными и неуловимыми.

Помню, я говорил одногруппнику, имевшему несчастье сидеть рядом: «Видишь? Вот гора с мордой волка и открытой пастью. А здесь видишь зеленого дракончика? У него розовые волосы и оранжевые рога, он спит».

Одногруппник смотрел на мой палец, изящно обводивший пустое пространство. Он ненадолго прищуривался, не знаю точно, куда нужно смотреть, и быстро отворачивался от меня в поисках чего-то более интересного. Да я не особо обращал на него внимание. В конце концов, у меня были тени, отражавшиеся от покрывавших каждый сантиметр страницы укромных уголков, трещин и вмятин так же отчетливо, как цифры. Они были словно движущиеся родинки. Цвета покрывали каждый миллиметр страницы, но не совпадали с цветом чернил в учебнике.

Это я мог определить уже в юном возрасте. Вместо этого цвета на странице были словно воспоминания цвета, следы фейерверков в тесных пространствах между сплошными линиями. Они вспыхивали и гасли так быстро, что, казалось, сияли одним цветом. Если я переключал внимание на другое место, изображение менялось, переливаясь новыми цветами и создавая еще более замечательную яркую картинку. Собаки превращались в драконов, а те, внезапно, в принцесс. Чтобы сделать образы видимыми для других, требовалось обвести каждое открытие карандашом или цветным мелком, прежде чем картинка менялась.

Я мог провести целый день за оживлением картинок, но хотел быть хорошим учеником, что значило следовать указаниям воспитательницы. «Просто раскрась внутри линий, Джоэл», – напоминала она мне. Но каких линий? Какого цвета? Мне хотелось раскрасить линии внутри линий и за их пределами, где было бесконечное множество линий для раскрашивания, извивающихся, расширяющихся и исчезающих, в зависимости от приходящих мне в голову мыслей, пока я изучал ожившие контуры.

«Готово!» – вопил кто-то с восторгом. Я что, не успел? Или мои одногруппники не видят, сколько всего можно раскрасить? Я видел хаотичные зелено-желтые каракули в тетради соседа. Сто отвратительных завитков, выходивших за границы круга. Они напоминали мне запутанную пряжу, висевшую на краю пустой банки с краской. Так неправильно, думал я. Видно же, что круг темно-красный.