Постмодерн в раю. О творчестве Ольги Седаковой

Но странно, что поступок

уходит в глубину

и там живет, как Ланцелот,

и видит, что время над ним ведет

невысокую волну.

Не знаю, кто меня смущал

и чья во мне вина,

но жизнь коротка, но жизнь, мой друг, —

стеклянный подарок, упавший из рук.

А смерть длинна, как всё вокруг,

а смерть длинна, длинна.

Одна вода у нее впереди,

и тысячу раз мне жаль,

что она должна и должна идти,

как будто сама – не даль.

И радость ей по пояс,

по щиколотку печаль.

Когда я засыпаю,

свой голос слышу я:

– Одна свеча в твоей руке,

любимая моя! —

одна свеча в ее руке,

повернутая вниз:

как будто подняли глаза —

и молча разошлись.

Вступление третье

Я северную арфу

последний раз возьму

и музыку слепую,

прощаясь, обниму:

я так любила этот лад,

этот свет, влюбленный в тьму.

Ничто не кончится собой,

как говорила ты, —

ни злом, ни ядом, ни клеветой,

ни раной, к сердцу привитой,

ни даже смертью молодой,

перекрестившей над собой

цветущие кусты.

Темны твои рассказы,

но вспыхивают вдруг,

как тысяча цветных камней

на тысяче гибких рук, —

и видишь: никого вокруг,

и только свет вокруг.

Попросим же, чтобы и нам

стоять, как свет кругом.

И будем строить дом из слез

о том, что сделать нам пришлось

и вспоминать потом.

А ты иди, Господь с тобой,

ты ешь свой хлеб, свой путь земной —

неизвестно куда, но прочь.

И луг тяжелый и цветной

за тобой задвигает ночь.

И если нас судьба вручит

несчастнейшей звезде —

дух веет, где захочет.

А мы живем везде.

1. Рыцари едут на турнир

И что ж, бывают времена,

бывает время таким,

что слышно, как бьется сердце земли

и вьется тонкий дым.

Сердцебиенье лесной земли

и славы тонкий дым.

И остальные скроются

по зарослям лесным.

Вот всадники как солнце,

их кони – из темноты,

из детской обиды копыта и копья,

из тайны их щиты.

К Пятидесятнице святой

они спешат на праздник свой,

там гибель розой молодой

на грудь упадет с высоты.

Ты помнишь эту розу,

глядящую на нас? —

мы прячем от нее глаза,

она не сводит глаз.

А тот, кто умер молодым,

и сам любил, и был любим,

он шел – и всё, что перед ним,

прикосновением одним

он сделал золотом живым

счастливей, чем Мидас.