Сорок пять. Часть вторая, третья

– О! Помилуй бог! – пробормотал король Наваррский. – Поэтому мне так хочется владеть Кагором, поэтому я и просил покойную матушку сделать его условием sine gua non[7 - Непременным (лат.).] – вот я и заговорил, кажется, по-латыни. Кагор – приданое моей жены. Мне его обещали и должны отдать.

– Государь, быть должным – и платить…

– Ты прав: два дела разных, мой друг. Так что, по твоему мнению, мне его не отдадут?

– Я опасаюсь этого.

– Черт возьми!

– И если говорить откровенно…

– Ну, Шико!

– Они будут правы, государь.

– «Будут правы»! Почему же?

– Потому, что вы не сумели заставить их заплатить приданое прежде.

– Несчастный! – Генрих улыбнулся с горечью. – Ты забыл о набате колокольни Сен-Жермен л’Оксерруа! Мне кажется, что жених, которого хотят зарезать в ночь его свадьбы, больше будет думать о своей жизни, чем о приданом жены.

– Так, – произнес Шико. – Но после?

– После?

– Да, после мы имели мир, кажется. Ну и надо было пользоваться этим миром.

Надо было вместо любовных интриг вести политические. Не так занимательно, я знаю, но более полезно. Я говорю это, государь, право, столько же для вас, сколько для моего короля. Если бы Генрих Французский имел в Генрихе Наваррском верного союзника, то, предположив, что католики и протестанты соединились одним политическим интересом, оставив борьбу за интересы религиозные на будущее время, – католики и протестанты, то есть два Генриха, заставили бы трепетать весь род человеческий.

– Ох, – проговорил Генрих смиренно, – не желаю я заставлять трепетать никого, лишь бы не трепетать самому… Но довольно, Шико, перестанем говорить о предметах, которые тревожат мой дух. Я не владею Кагором. Ну, обойдусь и без него.

– Это ужасно.

– Как же быть? Ты ведь сам говоришь, что Генрих никогда не отдаст мне этого города.

– Я думаю так, государь; я уверен по трем причинам.

– Назови мне их, Шико.

– Охотно. Первая – Кагор город очень доходный.

Вот почему король Франции скорее оставит его при себе, чем отдаст другому.

– Это не совсем честно. Вторая причина, сын мой?

– Вторая – Екатерина…

– Так добрая матушка все еще вмешивается в политику? – прервал Генрих.

– Постоянно. Екатерина захочет видеть свою дочь скорее в Париже, чем в Нераке. Лучше при себе, чем возле вас.

– Ты думаешь? Однако матушка Екатерина любит свою дочь страшной любовью.

– Да.