Три мушкетера

– Прекрасно, прекрасно! – воскликнул король, который, стоя в дверях, слышал этот разговор. – Только скажите ему, Тревиль, раз он называет себя вашим другом, что я тоже желал бы быть в числе его друзей, но он невнимателен ко мне. Вот уж скоро три года, как я не видел его, и увидел только после того, как послал за ним. Передайте ему это от меня, передайте, ибо это вещи, которые король сам сказать не может.

– Благодарю, ваше величество, благодарю. Но я хотел бы заверить ваше величество – это не относится к господину де Тревилю, разумеется, – я хотел бы заверить ваше величество, что не те, кого ваше величество видит в любое время дня, наиболее преданны ему.

– Вы слышали, значит, что я сказал, герцог? Тем лучше, тем лучше! – проговорил король, сделав шаг вперед. – А, это вы, Тревиль? Где же ваши мушкетеры? Я ведь еще третьего дня просил вас привести их. Почему вы не сделали этого?

– Они внизу, ваше величество, и, с вашего разрешения, Ла Шене их позовет.

– Да, да, пусть они явятся сию же минуту.

Скоро восемь, а в девять я жду кое-кого… Можете идти, герцог, и непременно бывайте при дворе… Входите, Тревиль.

Герцог поклонился и пошел к выходу. В ту минуту, когда он отворял дверь, на верхней площадке лестницы как раз показались три мушкетера и д’Артаньян. Их привел Ла Шене.

– Подойдите, храбрецы, подойдите, – произнес король. – Дайте мне побранить вас.

Мушкетеры с поклоном приблизились. Д’Артаньян следовал позади.

– Тысяча чертей! Как это вы вчетвером за два дня вывели из строя семерых гвардейцев кардинала? – продолжал Людовик XIII.

 – Это много, чересчур много. Если так пойдет дальше, его высокопреосвященству через три недели придется заменить состав своей роты новым. А я буду вынужден применять указы во всей их строгости. Одного – еще куда ни шло, я не возражаю. Но семерых за два дня – повторяю, это много, слишком много.

– Поэтому-то, как ваше величество может видеть, они смущены, полны раскаяния и просят их простить.

– Смущены и полны раскаяния? Гм… – недоверчиво проговорил король.

 – Я не верю их хитрым рожам. Особенно вон тому, с физиономией гасконца. Подойдите-ка сюда, сударь мой!

Д’Артаньян, поняв, что эти слова относятся к нему, приблизился с самым сокрушенным видом.

– Вот как? Что же вы мне рассказывали о каком-то молодом человеке? Ведь это ребенок, совершеннейший ребенок! И это он нанес такой страшный удар Жюссаку?

– И два великолепных удара шпагой Бернажу.