Лицей, который не кончается

Но при всей соблазнительности этой гипотезы кто может взять на себя смелость дописать что-либо за Пушкина?] пустыня

И как алтарь без божества.

«Пушкин – наше все», – сказал Достоевский. И дело далеко не просто в поэзии, в литературе, в языке русском: как Лицей Пушкину, так и Пушкин России задал духовные ориентиры, задал на всю жизнь.

Пушкин прожил свое 19 октября, можно сказать, сполна. И это, конечно, неповторимо уже никогда. И в то же время в чем-то обязательно повторимо.

У каждого человека, у каждого из нас есть, может быть, должно быть свое 19 октября, хоть час от него, хоть минута. А без этого человек болен, у него какой-то авитаминоз духовный, он несчастен, непоправимо обеднен, опасен даже – и для себя, и для других.

Перечитаем же несколько страниц этой знакомой нам с детства истории, нашей истории – веселой, прекрасной и трагической.

Пролог

19 октября 1836-го. Из «Протокола[5 - До 6-го пункта Протокол вел Пушкин, дальше – Яковлев.

] празднования 25-летней годовщины основания Лицея».

«Собрались господа лицейские в доме у Яковлева и пировали следующим образом:

1. Обедали вкусно и шумно.

2. Выпили три здравия (по-заморскому – toasts):

а) за двадцатипятилетие Лицея,

в) за благоденствие Лицея,

с) за здоровье отсутствующих.

3. Читали письма, писанные некогда отсутствующим братом Кюхельбекером к одному из товарищей.

4.

 Читали старинные протоколы, песни и проч. бумаги, хранящиеся в архиве лицейском у старосты Яковлева.

5. Поминали лицейскую старину.

6. Пели национальные песни.

7. Пушкин начинал читать стихи на 25-летие Лицея, но всех стихов не припомнил ‹…›

Примечание. Собрались все к половине пятого часа, разошлись в половине десятого».

Была пора: наш праздник молодой

Сиял, шумел и розами венчался,

И с песнями бокалов звон мешался,

И тесною сидели мы толпой.

Тогда, душой беспечные невежды,

Мы жили все и легче и смелей,

Мы пили все за здравие надежды

И юности и всех ее затей…

«Пушкин начинал читать стихи… но всех стихов не припомнил…» – Яковлев, вероятно, не захотел, не смог тогда сказать всю правду. Но умолчание его целомудренно. Позже лицейский староста засвидетельствовал: «Только что он начал, при всеобщей тишине, как слезы покатились из глаз его.