Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя. Часть шестая

Раздался крик: «Герцог де Бофор!»

Атос бросился к дверям своего дома.

Герцог сошел с лошади и искал глазами хозяина.

– Я здесь, монсеньер, – сказал Атос.

– А, добрый вечер, дорогой граф, – отвечал герцог с той сердечностью, которая подкупала все сердца. – Не слишком поздно я приехал к вам?

– Прошу вас, входите, ваша светлость.

Опираясь на руку Атоса, герцог де Бофор вошел в дом. За ними шагал Рауль, окруженный офицерами герцога, среди которых у него было несколько друзей.

VIII

Герцог де Бофор

В тот момент, когда Рауль, желая оставить герцога наедине с Атосом, закрывал дверь и собирался перейти вместе с офицерами в соседнюю залу, герцог обернулся.

– Это тот юноша, которого так хвалил мне принц? – спросил господин де Бофор.

– Да, это он, монсеньер.

– Да он настоящий солдат! Он здесь не лишний, оставьте его с нами, граф.

– Оставайтесь, Рауль, раз монсеньер разрешает, – сказал Атос.

– Как он высок и красив! – продолжал герцог.

– Что вы хотите сказать, монсеньер?

– Я ведь приехал проститься с вами. Вы разве не знаете, кем я собираюсь вскоре стать?

– Думаю, тем, кем вы всегда были, монсеньер, – храбрым принцем и прекрасным дворянином.

– Я собираюсь стать африканским принцем и бедуинским дворянином. Король посылает меня покорять арабов.

– Что вы говорите, монсеньер?

– Странно, вы не находите? Я, чистокровный парижанин, я – король предместий (меня ведь прозвали рыночным королем), я перехожу от площади Мобер к минаретам Джиджелли[1 - Джиджелли – город и порт в Алжире, был захвачен в 1664 г.

– О, монсеньер, если бы не вы сами это мне говорили…

– Вы бы не поверили, не правда ли? Все же поверьте мне и простимся. Вот что значит снова обрести королевскую милость.

– Милость?

– Вы улыбаетесь? Ах, дорогой граф, вы знаете, почему я принял это назначение?

– Потому, что ваша светлость любит славу больше всего.

– О, какая же это слава – ехать стрелять из мушкета в этих дикарей! Я не так смотрю на славу и надеюсь, что я там найду кое-что другое… Но я хотел и хочу, чтобы моя жизнь, – слышите, граф, – чтобы моя жизнь имела бы еще и эту грань после всех странных огней, какими она блистала пятьдесят лет.