Чечня – Нефть. История нефтяной промышленности. 1920–1930-е годы

Я ей все косы выдеру», – обливаясь слезами, твердила мать.

«Нет, матушка, я должен идти», – был-ответ сына, и он твердой походкой зашагал по улице, оставив мать в недоумении. Он свернул с главной улицы на боковую и дошел до окраины станицы, где квартировала у бедной казачки-вдовы Моисеенко его Маруся. Он постучал в дверь. «Кто там?» – раздался звонкий голос. – «Свой. Это я». Она открыла дверь и ввела его в комнату.

«Ты вовремя Прикатил. У нас все в сборе», – сказала Маруся.

Оба вошли в накуренную хатку, в которой собрались молодые казаки.

Тут же сидела и подруга Маруси – Галина, сообщавшая обо всем слышанном на тайных собраниях своему жениху Петрусю Петрусенко. Он, в свою очередь, осведомлял Черноусенко.

«Вовремя ты явился, Николай», – сказал черный парень – Пограничный.

Не отвечая ему, Николай вынул записную книжку и прочел громко секретный приказ.

«Надо сейчас же дать знать в город и известить в станицах о контрреволюционных замыслах».

«Я коня в ночное не погнал», – отозвался молодой казаченок Остап Неупокоенков.

«Ты и езжай в станицы. В город же мы, я думаю, пошлем Пограничного».

Уже вторые петухи пропели, когда все разошлись по своим хатам. Николай и Маруся долго говорили, сидя на завалинке. Они думали о том времени, когда смогут устроить трудовую ученическую коммуну для детей казачьей, горской и крестьянской бедноты. Они сидели всю ночь и утром увидели Галину, которая вышла на двор умываться.

Вытирая бледное лицо расшитым полотенцем, Галина сказала:

«А вы все милуетесь и не намилуетесь никак! А я к тетке Федорке белье мыть пойду.

Надо же на приданое деньги собрать. Почитай, уже сотню отложила».

Но вместо того, чтобы идти к тетке Федорке, Галина пошла к Петрусевой хате. Петрусь в это время чинил плетень. Он сказал Галине: «Пойдем в хату». Но она, запыхавшись, стала нескладно рассказывать ему о приезде Николки, о приготовлениях красных казаков.

«Сведения важные, – покрутив усы, сказал Петрусь, – я думаю, как передам в «ревком Черноусенко, благодарность нам будет хорошая.

А энтого Кольку-сицилиста я очень недолюбливаю. Родился казаком, казаком должен остаться, а он подался в большевики. Будет висеть на телеграфном столбе! Своими руками петлю на шею зачеплю и вздерну, вот так».

Петрусь надел праздничную черкеску, стянул себя крепко поясом и пошел к Черноусенко. Ему отворила сноха. «Дядько дома?» – спросил Петрусь.

«Знамо, дома! Как вчера пришли, так и завалились спать в кладовке. Пьяны дюже были.