Пока Фрейд спал. Энциклопедия человеческих пороков

Энциклопедия с редкой злободневностью вскрывает функцию гнева в истории культуры: «Кто-нибудь помнит сейчас маму Шопенгауэра, чьи книги раскупались с большой скоростью? Зато в историю вошёл её сын Артур, который своей философией только и делал, что вызывал гнев и недоумение» (с. 126). Не каждый заметит, что в энциклопедии только что досталось и самому Артуру Шопенгауэру, известному почитателю восточной мудрости: «А как жалко выглядят те, кто, придерживаясь всевозможных восточных учений, стараются вести крайне апатичную жизнь, лишённую всяких эмоций.

Гнев для них – это напоминание об этом мире, мире материальной вселенной: дух же, с их точки зрения, парит над всеми мимолётными страстями. Посмотришь на них со стороны и не поймёшь, живы они или мертвы. Нет, конечно, для этого мира они мертвы – они, собственно, этого и добиваются. Но разве этот мир настолько плох, чтобы брезговать его страстями?» Этот пассаж относится не только к гневу, но и к другим порокам, рассматриваемым в «Энциклопедии».

Разумеется, в такой книге, как «Энциклопедия человеческих пороков», главная проблема, что такое добродетель.

«Нет ничего любезней добродетели, ничего отвратительней порока», – писал в своём «Карманном оракуле» испанский моралист семнадцатого века Балтасар Грасиан. Книга Н. Никулина доказывает, что это так – и не так, поскольку нет такого порока, который не оборачивался бы добродетелью, именно оборачивался бы, а не просто притворялся. Недаром наряду с Данте и Бодлером важнейший первоисточник его книги – пресловутый Никколо Макиавелли, у которого «кажется, каждый порок выставлен в виде добродетели». Это мы и видим в «Энциклопедии человеческих пороков». Если порок – избыток, то это масло, которое портит кашу добродетели, хотя, вообще говоря, кашу маслом не испортишь, в особенности, когда каша и масло одно и то же и в умеренных дозах алчность – это бережливость, бестактность – искренность, болтливость – откровенность, а цинизм – правдивость. Пороки в своей чрезмерности – это слишком человеческое, как сказал Ницше, ржавеющая, но всё ещё пружина истории. В романе Достоевского «Братья Карамазовы» чёрт говорит Ивану: «Что же бы вышло после моей-то «осанны?» Тотчас бы всё угасло на свете и не стало бы случаться никаких происшествий. И вот единственно по долгу службы и по социальному моему положению я принуждён был задавить в себе хороший момент и остаться при пакостях. Честь добра кто-то берёт всю себе, а мне оставлены в удел только пакости» (то есть пороки. – В.М.).