Расправа над СССР – предумышленное убийство

Сейчас трудно даже представить себе, в каком стабильном, неизменном мире мы жили еще в 1960-е и даже в начале 1980-х годов. Тогда никому и в голову не могло прийти, как мало времени осталось Советскому Союзу. «Перестройка» грянула совершенно неожиданно как для населения СССР, так и для западного мира. Но «перестройку» ведь никто не считал началом конца СССР. Мнения о ней с самого начала были самые разные – от «наступит демократический социализм» и до «давить их всех надо, дерьмократов проклятых», но что следствием «перестройки» станет распад страны, никто не предвидел.

Самые заслуженные «советологи» и «кремленологи» всего мира никак не ждали ничего подобного. Даже в середине 1980-х, уже при разгуле «перестройки», мы жили в убеждении, что СССР будет существовать неограниченно долго, гораздо дольше наших коротких жизней.

Такой вот маленький семейный эпизод: в 1987 году мама попросила меня перепечатать на пишущей машинке стихи Николая Гумилева. Стихи эти еще в 1950-е годы она переписала из другой, уже совсем ветхой тетрадки, в которой стихи Николая Степановича собрала моя бабушка в 1922 году – сразу после убийства поэта.

Стихи я перепечатал в трех экземплярах, сложил в папки…

– Мамочка, а может, его еще будут публиковать?

Мама безнадежно машет рукой:

– Гумилева?! Никогда его не напечатают.

– А если война? Если коммунисты вынуждены будут меняться…

– Сынок! Вот будет радиоактивная пустыня… И сквозь слой пепла поднимается рука с красной тряп… красным знаменем.

Вот так мы даже не то что думали – так мы чувствовали в нашей глубоко не советской, консервативной, белогвардейской семье.

В 1989 году у экспедиционного костра впервые мы заговорили о том, что неизбежен взрыв. Видный и по заслугам уважаемый археолог (не буду его называть) рассуждал: СССР еще долго, лет пять, будет гнить и вести арьегардные бои, но неизбежна революция. После нее возникнет другое государство, с другими границами и с другим политическим строем.

Мы, археологи помоложе, кивали, смотрели в костер, на окружающие огонь громадные тополя, острые верхи палаток лагеря….

Мы не хотели принимать участия в этой революции. Слова мэтра полностью соответствовали нашим ощущениям, мы соглашались, но при мысли о грядущем взрыве у нас больно сжималось сердце.

Но и летом 1989 года мы считали – по крайней мере, лет пять у СССР еще есть. Никому не приходило в голову, что государство доживает самые последние годы, что ему осталось чуть больше двух лет.