Рельсы

Материальная часть этого лечебного заведения, где, кроме Ункуса, пребывали и другие люди – на одного при разгрузке поезда упала какая-то тяжелая железяка, другого укусил кролик-кровохлеб, еще пара страдала поездными паразитами – не отличалась новизной. Однако в палате было чисто, и от ланча, который принесли Ункусу, пахло довольно вкусно.

– Поверить не могу, что я не сплю, – сказал Ункус.

– и я тоже, – подхватил Фремло.

Все неловко рассмеялись.

У них совсем нет времени, объяснили Шэму коллеги.

Некогда сентиментальничать. Их ждут кроты. Счет за санаторий оплачен вперед – причем подписала его капитан, сама, заплатила из своей доли. Так что надо пошевеливаться.

– Да и вообще, не нравится мне здесь, – сказал Вуринам. Он обвел других взглядом и зашептал: – Здешние все выспрашивают, куда мы шли, где были. Любят эти боллонцы совать нос не в свои дела. Один даже спросил, правда ли, что мы сальважиры! – и он поднял брови. – Твердят, что слышали, будто мы нашли сошедший с рельсов поезд.

А в нем карту сокровищ!

«Хммм», – подумал Шэм, чувствуя себя слегка неловко.

– Все равно, нельзя тебя тут оставлять, – перевел разговор он.

– Да брось ты, парень. – Ункус потянулся к Шэму и неловко потрепал его по плечу. – Как только мне полегчает, я доплетусь до гавани и куплю себе обратный проезд на любом составе.

– Все равно это неправильно.

Вовсе не ради Ункуса Шэму хотелось остаться, хотя он ни за что не признался бы себе в этом.

Ему казалось, что, чем дольше они задержатся в Боллоне, тем больше будет у него шансов убедить капитана посетить Манихики. Откуда, как он полагал, были родом мужчина, женщина и дети с флатографий. Он ощущал нехарактерную для себя уверенность в том, что ему хочется именно этого – установить связь между их изображениями и тем местом.

Мысли о том, как убедить капитана Напхи отклониться от намеченного курса, приходили ему в голову постоянно, одна безумнее и причудливее другой.

Но ни одну из них он не одобрил. К тому же в глубине души он никак не мог поверить в то, что они туда не идут.

Один снимок неотступно стоял у него перед глазами, и каждое воспоминание о нем вызывало в нем чувство, близкое к эйфории. Тайна той линии, того прямого отрезка, который, как ему казалось, вел прочь из рельсоморья, – хотя даже думать об этом было грешно! – преследовала его постоянно.