Гран-При для убийцы

Гурвич выдаст вам пятьдесят тысяч в счет аванса и для текущих расходов.

– Расписка нужна?

– Конечно, мы же государственная организация. У нас деньги налогоплательщиков.

– А потом меня обвинят в сотрудничестве с иностранной разведкой, – пожал плечами Дронго.

– Это единственное, что вас беспокоит?

– Нет. У меня есть еще несколько вопросов. Во-первых, где именно был убит ваш агент в Париже? И как произошло нападение на вашу резидентуру в Бейруте? Мне нужны подробности, факты, различные мелочи. В общем, полная ситуация.

– Понимаю.

– Во-вторых, мне понадобятся личные дела всех возможных друзей Мула, оставшихся с ним, не порвавших даже после убийства. Не фотографии, а личные дела.

– Сделаем.

– И наконец, третье, полное невмешательство в мои дела. Расследование я веду сам, и мне не нужны ваши указания. Для связи можете оставить моего старого товарища.

– Хорошо. Офицер Песах Гурвич будет в вашем распоряжении.

– Спасибо. Я, кстати, не знал, что его уже не зовут, как раньше, Павлом.

Теперь буду знать и про своего университетского товарища.

– Вы опять иронизируете? – нахмурился Райский.

– Нет. Я просто млею от счастья, – огрызнулся Дронго, пододвигая папку с документами на террориста.

Баку. 28 марта 1997 года

Они прилетели в Баку вчера днем. Трое одинаково молчаливых и совсем непохожих людей. Дронго, вспоминая подробности многих преступлений, совершенных Мулом за последние годы, был все время задумчив. Картина получалась безрадостной.

Террорист был натурой эксцентричной, жестокой и деспотичной. А самое страшное, что его не могли остановить страдания беззащитных людей и кровь невинных жертв.

В последнее время, после того как он попал в больницу во Франции, Дронго с нарастающим удивлением и некоторым беспокойством отмечал, что у него чаще и сильнее болит сердце, о существовании которого он раньше и не подозревал. Перелеты на самолетах стали напоминать небольшую пытку, он часто задыхался в воздушных лайнерах, стараясь не показывать окружающим то неприятное состояние панического удушья, которое охватывало его, едва он попадал в закрытое пространство самолетов.

Сидевший в самолете у окна Мовсаев вообще не отличался разговорчивостью. Он дремал все время, отказавшись даже от обеда. Только две рюмки коньяку попросил перед тем, как заснуть. Песах Гурвич, которого Дронго по-прежнему упрямо называл Павлом, напротив, пообедал с большим аппетитом и, достав журнал, углубился в чтение.